Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

(no subject)

ЗАМЕТКИ   НА  ПОЛЯХ   ПОЛЯНЫ


                                 Поляна  есть  образ  просвета в  лесу.
                                 Но осенью  нет  просвета  от  света
                                 плывущих  на  полюс,
на  полюс над  лесом,
на  полюс  над  лесом, 
во  тьму 
путассу…


1

средь  бела дня
по  опавшей листве
брести
а  потом  в ночи
возвращаться в пустыню
верхнего  клапана сердца
и  оттуда
где белым-бело
смотреть  в  затылок
бредущего  по листве


2

по  жухлой  коричнево-медной   листве
во  тьме  дневной
растворившей
красных  духов  белых  ночей
павших
выпавших -  падших !  -
в  осадок
в  граненом  стакане
бездонной  шахты

3

но ведь  не  ночью
не  в  хаосе
не  в  час выпаденья  звезд
не  в  час  пробуждения  дня
в  закоулках  артерий
и 
венском  вальсе  вен
нет
не  там и  не  так
выпрастывается 
что  из  ничто
то  но не  это
не  это  не  это
нет  это  это
нет
ночью  в  ничто
по  опавшей  листве
брести
коричнево-медной
демисезонной
то  есть  данной  нам  на сезон
в  ощущениях
как  писал  покойный
на  сезон  это  значит
на  время
и  полвремени
перед  тем
как


4

но  поезд  ушел
о  эмпириокритицизме  листвы  надо  было
было  надо  былонадо
былонадобылонадобылонадо
-  было!  - на!  -  да! –
вслух говорить  и  писать
лет  эдак  назад  пятьдесят
пять  десять  пять
десять
тысяч  назад
лет
летяг  с  ветвей  на  ветви  парящих
без теней
вправо  влево
вверх  вниз
вверх
вниз
во  веки  веком
век  и  век  века
каждая  векша
вещь


5

вещая  вещь

На сайте "Завтра"

ЛЕСНИК


(  отрывки  из  повести  "Забыть-река" )





Более полугода назад Лев Львович Делянов поселился в Столетовке в малогабаритной однокомнатной квартире возле станции, оставив свою трехкомнатную в Доме Полярников на Суворовском бульваре, доставшуюся ему от отца, главного инженера одного из крупных наших атомоходов позже разрезанных на части и пошедших на металл, на  жену Антонину и троих детей, двадцатилетнего тоже Льва Львовича, восемнадцатилетнего Тихона и десятилетнюю тогда Лену, или Алену – ее называли и так, и так, и даже по-старинному, Лелей. Столетовка, – это на двести пятом километре Горьковской, или Казанской, железной дороги, в восемнадцати километрах от райцентра Стекольного, поселок для путейцев, чуть разросшийся только в конце восьмидесятых, а прежде вовсе затерянный почти в самой сердцевине мещерских лесов, простиравшихся во все стороны уже на сотни километров. В Стекольном в советские времена располагался едва ли не главный в стране завод по художественной обработке стекла – что-то вроде «хрустального Палеха», – он и остался, но при Гайдаре зарплату там выдавать перестали, а вместо этого «платили хрусталем» – раздавали продукцию еще работавшим и  оставшемуся без работы большинству (эти последние сдавали в дирекцию четверть дохода), перекочевавшему теперь на станцию Столетовка, где все они и сбывали хрустали-сервизы, рюмки-бокалы и гусей-медведей вместе с самодельными пирожками, пивом и грибами-ягодами пассажирам проходивших и на двадцать минут всегда останавливавшихся  поездов – на станции еще и меняли вместе с электровозом напряжение. Квартирку эту он до дешевке приобрел – то ли купил, то ли чуть ли не пожизненно снял, он сам не понимал толком, потому что периодически переводил по местной почте какие-то копейки жившему в Заколпье, в двенадцати километрах, хозяину, пенсионеру, у которого все померли, и сам он доживал свое на деляновскую малую ренту.


<…>

Слух о том, что совсем недалеко от Столетовки, в лесной омшаре, убили местного лесничего со странной и редкой фамилией Меровеев (ее писали и Меровеев, и Мировеев и Муравеев, отчего часто путали с Муравьевым и даже Мироновым) пронесся в тот же год, в самом конце декабря, или даже под Новый год – новый век, на самом деле, да ведь и новое тысячелетие…  Дело будто бы было так. Лесник по уже окончательно ставшему, но пока не высокому слою снега с кое где, на кочках еще безснежным замшелым залысинам вдвоем с лайкой Тайгой, видимо, обходил на лыжах леса и оказался от станции где-то в двух километрах, в омшаре. Там его будто бы кто-то встретил и, то ли ударил длинным железным прутом, то ли проткнул этим прутом насквозь, ну и… Говорили и по-другому. Дескать кто-то пришел за ним в лесничество недалеко от деревни Дудор, и они с этим пришедшим почему-то пошли в сторону Столетовки, ну и… Далее примерно то же самое – во всяком случае прут фигурировал в обоих вариантах. О том, что в омшаре что-то случилось, впервые узнала бригада обходчиков. Вот как. Собаку Меровеева, мчавшуюся во весь опор к станции, увидели двое из этой бригады возле железнодорожной будки. Она тоже их увидела, подскочила и истошно завыла, порываясь в лес и возвращаясь под ноги к Васе и дяде Вове – так звали обходчиков. Они знали Тайгу, знали и Михалильича Меровеева – высокого бородача со стальными, серыми глазами, совершенно неопределенного возраста: ему можно было дать тридцать, а можно и семьдесят. Как появился он неведомо откуда еще очень давно, при Советской власти, так он и не менялся – его помнили все таким же, совсем одинаковым – со светлой, чуть рыжеватой бородой с проседью и пронизывающим стальным, впрочем, не злобно, а очень внимательно пронизывающим взглядом, иногда даже чуть улыбавшимся. Что-то случилось – поняли обходчики. Собака их явно звала, и все скулила, скулила, и скулеж этот переходил в подвывание, а потом и в вой. Лыж у Васи и дяди Вовы не было, но они по снегу, подтанывая в его свежей белизне и спотыкаясь о коряги, пошли за лайкой.  Забрели не так уж далеко. Тайга внезапно прекратила скулить и выть, сделала вокруг обходчиков круг, а затем внезапно исчезла. Они стояли возле не успевшего замерзнуть лесного ручья, а прямо у его берега – если эту кромку можно было так назвать – лицом книзу лежал Меровеев. Прямо между лопатками в него был воткнут длинный металлический прут, а рогожа тулупа вокруг была уже вся в кровище, а кое-где кровь стекла и на снег – двумя уже замерзшими ручейками. Вася крикнул собаку. Собака не отозвалась, она куда-то внезапно пропала. Крикнул еще:

-  Тайга!  Тайга-а-а!..

Бесполезно. Ни звука, ни шороха.
- Пойдем, заявим? – осторожно спросил Вася.
- А тебе надо?
- Да лучше будет.
- На нас ведь и скажут. Сука прибежит, вокруг нас и будет крутиться.
- Так именно. Лучше опередить, чем она прибежит.
- Пожалуй.

Сначала решили сделать так. Дядя Вова пойдет на станцию, а Вася останется караулить. Дядя Вова приведет милицию, а те уж будут решать, куда и как везти лесника. Но, задумавшись, Вася сказал, что один с мертвецом в лесу не останется – «Пошли вместе. Дорогу помним, ручей этот знаем, приведем». Так и решили.

Когда вернулись обратно – и с ними капитан Петрушко, дежурный – у ручья трупа не было. Не было и крови. Правда, железный прут был.



- Так.  Нажрались вчера, а сегодня не похмелились… - произнес капитан.
Да не, все правда. Сука прибегала, скулила, мы за ней. Она сюда…
- Так. Где сука?
- Сами не знаем.
-  Нажрались…
-  Вон… пруг… этот… - промямли Прохор.-  Н
рут. Мало ли железа в лесу… - неохотно ответил капитан Петрушко, – Ладно, пошли назад.
-  Ну, как хотите.
Внезапно там, где был ручей – он еще даже не замерз, и кое-где вокруг него не замерзла и покрытая листвой земля – что-то зашуршало. Капитан подошел и мгновенно отпрянул. Возле ручья лежала свернувшись и с приподнятой головой большая черная змея – гораздо больше, чем обычно водятся в омшаре, быть может, метра в два с половиной в развороте и толщиной ну если не с руку, то с полруки точно. Обычно змеи уходят под корни на Воздвижение, двадцать седьмого сентября, а по морозу их и вовсе быть не может… А тут…  Кажется, змея начала медленно разворачиваться… Капитан отпрянул.
- Пошли отсюда – проговорил – Быстро пошли.
И первым почти побежал в сторону станции. За ним молча двинулись обходчики.
- Слушайте… Это…  - сказал Петрушко, когда они уже прошли полпути назад – Никому ни... Это… поняли?
Тем не менее слух сначала по станции, а потом и по окрестностям, по Заколпью, Никулину и Егереву пополз и очень быстро дополз до Стекольного, тем более, что лесника ни в лесничестве, ни на соседней грибоварне, вроде бы ему принадлежавшей, уже две недели как не было. Не было его и после. Не было и его лайки Тайги.

<…>

Меровеев появился в этих местах где-то в начале девяностых. Жил он от станции километрах в пятнадцати, в лесничестве, возле деревни Дудор, и обычно там находился один – один он и был штатный лесник. К тому же за ним числилась еще и грибоварня – раньше государственная, потом кооперативная, а потом чуть ли его самого, частная. Неведомо было, кто он и откуда – был он, как сам раз сказал, без отца, без матери, без родословия, никто не знал ничего и о том, женат ли лесник, и если да, кто и где жена его, и есть ли дети. Худо-бедно на грибоварне меровеевской было трое работников – алкаш Витька Бодун – о нем не знали точно, фамилия у него такая ему соответствующая, или же это прозвище – приемщик, и две богомольные тетушки лет сорока пяти – тетя Кланя и тетя Гутя, которые все, что им сдавали, варили, а потом Витька сдавал уже вареное на приходившую из Стекольного машину. Михаил Ильич Меровеев приезжал на грибоварню редко, но говорили, что у него есть там рядом избушка, где хранит он всевозможные снадобья и настойки на травах. Избушка рядом действительно была, но всегда закрытая на замок, и чтобы кто-то в нее заходил, хотя бы и сам Михаил Ильич, или с грибоварни кто, никто не видел. Еще вроде бы была у него в лесу пасека, но где именно в лесу, толком никто не знал.
Казань - Фотоальбомы - Станция Илонино
Почему Меровеев здесь оказался, и откуда он родом, тоже никто не знал. Кто-то говорил, вроде бы приехал из Мурома. Вроде бы его с какой-то очень важной должности согнали, и он чуть ли не прячется. Но тогда вряд ли он мог быть из Мурома, чтобы так близко от ответственности скрываться.  Кто-то добавлял, что он бывший военный, и много воевал – то ли в Афгане, то ли где еще. А Витька Бодун болтнул как-то, что лесник-де рода старинного, чуть ли не от князя Владимира, а, может, и из немцев, хотя фамилия вроде и русская. Но Витька Бодун много чего болтал. Ему и летающие тарелки мерещились, и всякие зеленые… Ну да это понятно – допивался он часто действительно, как это говорится, до зеленых чертей. Хотя был Витька добрый, и не воровал никогда – ни вещей на продажу, ни денег – даже в самые тяжелые свои минуты. И никогда ни о ком ничего плохого он не говорил, в отличии от местных бабок, распространявших о Меровееве слухи самые разные, и дурно-тревожные тоже, особенно про его настойки. Особенно про то, из чего он их делал. Кто –то даже брякнул: «Вон, в Заколпье, у Степанихи, Ромка пятилетний пропал, и в Стекольном двое, тоже малые. Неспроста это» - «Так он же не жид, это только жиды детей на Пасху крадут» - «Да колдун он. А, может, и жид, кто его знает. Сейчас не отличишь».

Тем не менее, старенький иеромонах отец Илия, служивший на приходе недалеко от Заколпья, всегда с каким-то почтением говорил о Михаиле Арсеньевиче, и когда какая-нибудь из местных, как их называли, матерей, брякала, что, дескать, лесник черные книги читает и вообще колдун, тихо поправлял, прибавляя «неправду, мать, говоришь».
Самым странным и страшным событием было то, что через месяц после, как, согласно повсюду сущему шепотку, убили в лесу Меровеева (по официальным документам он числился пропавшим без вести), то есть в конце января двухтысячного года возлезаколпьинская церковь, по совпадению, Ильи пророка, сгорела, а сам батюшка, весь обугленный, был найден под ее развалинами. Делом этим занималась владимирская прокуратура, и местная милиция в него не совалась.
Одно связанное с Меровеевым событие местных жителей еще больше удивило. Однажды вечером на грунтовую дорогу, ведущую в направлении лесничества, свернул большой черный джип, за ним еще один, а минут через двадцать проехали еще три.  Деревня Дудор стоит как раз у поворота, и машины были видны хорошо. А потом кто-то брякнул, что видел возле лесничества человек десять военных – генералов, и не с одной, а с двумя и тремя звездами на погонах. «Может, он не настойки, а какое оружие новое у себя в избушке делает… Нет, впрямь колдун, а, может, и вообще не наш».

«Не нашими» здесь, как и встарь, называли всякую нежить и небыль – от болотного баловника и речной девки до Самого.

<…>

Делянов сталкивался с Меровеевым несколько раз. Один раз – еще до своего переселения, году в девяносто шестом.  Дело было уже ближе к концу сентября. Делянов шел с бугров на болотные сосновые косы, по довольно узкой утоптанной прохожей дороге, в свою очередь выходившей на дорогу побольше -  на Стекольный, и увидел прислоненный к сосне велосипед с моторчиком, а затем и сидевшего рядом, на поваленном стволе, человека с ружьем и в егерской форме, официально введенной – как и железнодорожная, дипломатическая и прочие – при Сталине, а потом вышедшей из употребления, хотя и не отмененной официально. Рядом с ним лежала крупная белая лайка, которая, увидев Делянова вскочила и, оскалясь, кинулась в его сторону. «Тайга, сидеть!» - скомандовал незнакомец и стал успокаивать: «Не волнуйтесь, это она сторожит, она послушная и делает, что я ей скажу» Собака тут же успокоилась и легла у ног хозяина.

- Присаживайтесь, борода бороде брат – улыбнулся незнакомец, светлая борода которого была раза в два длиннее деляновской. – Сами откуда?

Он кинул взгляд на корзину с бугровыми грибами, которых было набрано пока в половину объема, словно оценивая добычу.


Из Москвы, - ответил Делянов.
-Я так и думал. Сразу видно, не местный.
- Но я сюда часто езжу. Чуть не каждую неделю. А Вы егерь?
- Ну, можно и так.  Егерской-то работы немного. Зверя мало стало – уходит. А раньше и волк был, и медведь. Волк и сейчас попадается. Я больше просто лесничий. Ну, и грибы тоже. Грибоварня вот есть. Сдавать подрядиться не хотите?
- Да я для себя.
- А если для себя, так что ездите так далеко? Вон, под Куровскую езжайте – такие же леса. Да даже в Черусти.
-  Такие, да не такие. Я сюда с восемьдесят четвертого года…
-  Надо же. А я Вас до сих пор ни разу не видел.
-  Ну, так лес большой.
-  Большой – не большой, а я здесь всех грибников знаю. Да, странно…
Лесничий почему-то задумался, а Делянова неожиданно что-то словно кольнуло.
- А под Куровской до сих пор старообрядцев много – совершенно неожиданно сказал лесничий. – Вы случайно не старообрядец?
- Нет. – ответил Делянов – К сожалению, может быть. Хотя с чином старым церковным знаком. А почему Вы спросили?
- Ну борода у вас вполне пристойная.
- Ну, я просто привык к ней. Бриться не надо. – пошутил Делянов. – А вы старообрядец?
- Я… - лесничий опять задумался. – Я постарше буду, чем старообрядец.
Делянов не понял, но лесничий улыбнулся улыбкой какой-то совершенно детской, какой-то такой, после которой все вопросы становятся неуместными. Делянов чуть было не задал вопрос «Вы язычник?», но тут же понял, сколь он глуп и нелеп: «язычниками» в Москве называют себя выдумавшие сами себе религию выпускники Литературного института… «Да, лучше как-то перевести этот разговор в сторону» – смекнул.
- Ну, какой Вы старый? Небось не старше меня.
Делянову было тогда сорок шесть. Тем не менее лесничий, которого он считал таким же, вдруг на мгновение показался ему совсем-совсем древним стариком… «Фу, померещилось» – словно отряхнулся Делянов. Лесник ничего не ответил – так, молча сидел.
- А Вас как звать-величать? – вдруг спросил.
- Меня? Лев Львович я. А Вы?
- А я Михаил Ильич – при этом, называя свое имя, он сделал ударение на второй слог – Михаил – действительно так, как произносят старообрядцы. – Ну что же, Лев Львович, – продолжал, – если надумаете, приходите ко мне как-нибудь в Дудор в лесничество. Чаю попьем с рюмочкой лесной наливки. Или грибы сдавайте, если желаете. А то вдруг совсем переберетесь (Делянов опять вздрогнул – это ведь была его сокровенная мысль), так и вообще милости прошу в любое время. А сейчас мне пора. Да и Вам надо корзину добирать – и домой.
- Тоже верно – ответил Делянов и захотел попрощаться, но вдруг заметил, что никого нет – он сидел на стволе один, а рядом с ним собака Тайга.  Когда Делянов на нее посмотрел, собака сорвалась с места и понеслась по дороге вдаль, в сгущающийся сосняк. Делянов встряхнулся, взглянул на дорогу: cлед велосипеда был. «Ну, значит, я просто с устатку вздремнул на миг, а он и уехал» – решил Делянов.

В тот день, когда Делянов, набрав свою четырехведерную, тащился обратно к станции, он внезапно услышал сильное шуршание в придорожном папоротнике, обернулся и даже не столько увидел, сколько почувствовал, что прямо за ним медленно движется крупная змея, цвета которой он толком так и не мог разобрать. Он ускорил шаг, но и пресмыкающееся тоже поползло быстрее. Тем не менее оно к нему не приближалось, и Делянов понял, что, какая бы большая рептилия не была, нападать она не станет. Или…? Так и шел он, сопровождаемый этой тварью где-то километра два, пока, уже недалеко от станции, змея, свернув вбок, не исчезла в зарослях болотной травы и мхов.

О том, что в лесах с некоторых пор появились очень большие красные змеи, причем некоторые из них имели на голове что-то похожее на корону, говорили уже давно и даже писали в газетах, чуть ли не в «Московском комсомольце». Называли их «красные мутанты» (хотя некоторые из них были черные), и достигали они до двух, а то и трех метров в длину, и могли подыматься и на деревья. Правда, относили их пребывание к Нижегородской области, от владимирской Мещеры на восток, но ведь на самом деле не так уж и далеко. Муром будто бы был рубежом, западнее которого твари не проникали. Правда, на станции Делянов как-то слышал, будто бы несколько лет назад на вырубке остановились лесовозы, и рабочие из Стекольного хотели приступить к погрузке. Вдруг один из них почувствовал, что на него кто-то, или что-то внимательно смотрит сзади. Обернувшись, он увидел эту самую красную коронованную змею, действительно, смотревшую на него совершенно осмысленным, хотя и полным угрюмого, тусклого огня, взглядом, который рептилия и не думала отводить в сторону. Мужик в ужасе рванулся вперед, пролетел метров тридцать, приостановился и … увидел впереди себя точно такую же тварь, точно так же на него смотревшую прямо с большого соснового ствола, спиленного, как и весь этот участок бывшего леса, неделю назад. Он рванулся к машине, возле которой толкались другие полесовщики, и, запинаясь, сумел только проговорить: «П-п-п-п-поехали отсюда…».  Попиленный лес этот так и остался – где-то подгнил, а где-то мхами порос.

Рассказывали также и о том, что иногда, правда редко, на узкоколейку, идущую через соседнюю Нечаевскую и соединяющую уже рязанское Великодворье со Стекольным, что-то очень большое выползает.

<…>

Делянов вспоминал, что есть Забыть-река, или река Смородина, а греки называли ее Летой. Кто умирал, пил из нее и забывал все.  Но была и вторая река. Мнемозина… Рось, Русица, Руза… Руда...  Кто пил из нее, все вспоминал. Что было, что есть и чего нет.

Небытие есть, Бытия нет – он опять это вспомнил, Делянов.

Черная река. Изумрудная.

И Красная река.

Делянов принес из ванной железный ковш. Потом достал свой старый финский нож, с которым ходил за грибами, протер его спиртом. По локоть задрал рукав рубашки. Нащупал вену. Подставил ковш и одним ударом ножа резко полоснул руку.  Алая струя резко хлынула в ковш. Потом стала капать – крупными каплями. Минут десять Делянов сидел и смотрел, как течет. «Ну да, больно, но не так уж» - подумал.

Когда накапало навскидку с полстакана, Делянов поднес ковш к губам и жадно, в три глотка отправил в себя теплую, солоноватую влагу. «Волгу – почему-то подумал – Или Дон. Дно. Станция Дно. Да, да, та самая, где…» Достал баночку с арникой, которую накануне купил в Москве в аптеке, густо намазал порез, взял бинт и крепко обмотал им руку. Пошел в комнату, лег. Сколько лежал, не знал.

Но, кажется, начал вспоминать.

Кажется, начал вспоминать, что и как, на самом деле, как он был сейчас уже почти уверен, было вот тогда. Среди ночи он встал с постели, словно кто-то велел ему встать. Быстро оделся, натянул валенки – идти ведь придется по снегу – вышел из дому, перешел пути, и по той самой дороге, по которой обычно ходил по грибы, и которая была достаточно укатана лесовозами, чтобы по ней идти, двинулся в сторону располагавшегося в шестнадцати километрах урочища Ермус, где находилось лесничество и домик Меровеева. Шел часа четыре лесом, буграми, по молодому снегу. Несколько раз почему-то цеплялся ногой за коряги, падал. Вставал. Наконец, пришел. Рассвело. Подойдя к лесничеству, Делянов увидел на снегу костер. Рядом с костром был большой и довольно старый сосновый пень, возле которого стоял в ватнике Меровеев, топором откалывал от пня щепки и бросал их в костер. Волосы его опускались на плечи. Над костром висел котелок, в котором что-то варилось, и Меровеев время от времени из него отхлебывал. Делянов подошел к нему, сказал – «Идемте» Меровеев кивнул головой. Забросал костер снегом. Еще раз пригубил из котелка, вылил на снег красно-буроватые остатки, выпрямился. Кликнул: «Тайга-а-а!..». Неведомо откуда выскокнула большая белая лайка, такая же точно, как снег вокруг. Собака ощерилась на Делянова, но Меровеев погладил ее по холке, и она затихла.

Они шли по той же дороге, по которой Делянов пришел. Декабрьское солнце стояло – было солнцестояние, двадцать первое декабря – низко, но пронзительно освещало сосново-березовые мелятники вдоль дороги. Слева прошли бугры, затем карьер, вступили в омшару, свернули еще влево. Тайга то отбегала, то прибегала обратно, делая туда и сюда чуть ли не по километру, а в омшаре начала скулить и скалиться. Меровеев иногда трепал ее по холке, и она успокаивалась, потом начинала снова. Возле карьера лежал длинный остроконечный стальной прут – Делянов приметил его еще, когда он шел туда. Он поднял его, взял с собой. Меровеев усмехнулся, ничего не сказал. Когда они уже шли по омшаре, Меровеев впервые за всю дорогу заговорил и задал один вопрос: «Ну, скоро?» Делянов не ответил. Они шли дальше. Тайга все больше скалилась и, наконец, кинулась на Делянова, норовя достать и вцепиться в горло, но Меровеев схватил собаку за холку шлепнул и тихо сказал: «Нельзя, Тайга». Потом прибавил: «Запрещаю тебе».

У незамерзшего ручья, возле старого дуба – чуть ли не единственного в столетовских лесах – Делянов вдруг замедлил шаг, когда Меровеев вышел немного вперед, замахнулся и мгновенным, точным ударом заостренного конца стального прута пронзил лесника насквозь. «Ну, слава Богу» - были последние слова, пробулькавшие в остановившемся горле, из которого, одновременно с грудью и спиной, вырвались алые струи. Лесник рухнул на снег. Тайга завыла, но к Делянову не приближалась. Затем скачками помчалась вглубь леса.

Делянов с трудом вытащил прут, отбросил его в сторону и, не выходя к дороге, лесом, прямиком увязая в снегу, двинулся к станции. Пошел еще снег – засыпающий следы, свежий.

Вспомнил потом, что прямо так, в намокших выше валенок штанах – он, видимо, по дороге падал – завернул в чепок. Работала Валя.

- Лев Львович, что с Вами? На Вас лица нет.

- Пустое, Валечка. Налейте мне.
- Пива?

- Нет.
- Сколько, Лев Львович?
- Cколько есть. И пива.
Валя молча налила целый стакан. Делянов заметил, что на бутылке, из которой она наливала, было написано «Велес». «М-да…» – хмыкнул Делянов.
Протянул руку за стаканом. Прямо тут же, не отходя от прилавка, закинул внутрь. Так же, одним глотком, влил в себя «Мальцова».
- Еще, Валечка. Так же.
Валя повторила. Стакан «Велеса» и кружку пива. Повторил Делянов. Попросил еще. Еще повторил. Потом еще. Это вроде уже целая была… Да больше…
- Лев Львович, может, пельмешек.
- На хрен пельмешки.
Валя никогда не слышала раньше от Делянова, чтобы он так выражался. Сама она, впрочем, порой выражалась и почище, как и все вокруг.
- Нет… - бормотнул Делянов. Давай. Токо… еще… налей. Нет… целую давай.
Он впервые перешел с Валей на ты. «Хрен его знает, а, может, и правда… ее…это» – вдруг мелькнула мысль. Валя достала бутылку. Изображенное на ней волосатое божество, от которого исходили еще и солнечные лучи, смотрело прямо на Делянова. Валя пошла ставить пельмени.  Делянов взял бутылку, отошел от прилавка. Налил себе. Потом еще. Потом Валя принесла тарелку пельменей, вилку и даже майонез. «О! – сказал сам себе вслух Делянов. – С майонезом можно… даже какашку…» Начал ковыряться в пельменях вилкой. Пельмени не пошли. Прямо на Делянова с этикетки уже наполовину опустошенной бутыли смотрел Велес. Велий Лес.
- О!  - Делянов ткнул в древнее божество пальцем. – Хозяин тайги. Тайги, тайги…  Так…  Запрещаю тебе, Тайга.
Он вслух произнес те слова, которые…
- Это… - слова путались – Это…
Делянов смотрел на Велеса. Пристально, в одну точку. Неужели?..
- Это… ты… Вы…  попытался налить себе еще, но не смог. Начал оседать. Потом рухнул на пол. Вдруг сумел сообразить, что так не … Присел, прислонился к стене. К нему подбежала Валя.
- Лев Львович… Вы бы…
Начала его слегка приподымать. Но ей не надо было это делать. Делянов неожиданно встал и, покачиваясь, пошел к двери. Толкнул ее наружу ногой. Вышел. Чуть не упал, но неожиданно сам восстановил свое равновесие и двинулся в сторону своего – своего? – дома.

Потом не было ничего.

<…>

Так… было… или нет?

Единственный способ хоть что-то понять – идти туда.  Дело тогда не открывали, вроде бы там не искали ничего, да и место, где он был убит, вроде бы, как думал Делянов, никто не знал. Только слухи ходили… «Если да, и я помню, то… туда и выйду. Если нет, то…»  Нет, нет, ничего не было. Он никогда никого не убивал. Еще накануне, еще позавчера   он твердо это знал.  Даже на войне не убивал, потому, что не был ни на одной войне, обошло. В армии служил на Севере, в войсках связи.  Но ведь надо же вот сейчас понять, почему он вдруг так все вспомнил.   Вот это все... Или все же привиделось… Или…  Нет, не ходить. Лучше не знать. Лучше вообще ничего не знать. Нет. Нет, идти.

Кто велел ему идти, кто?

Неодолимая сила заставила Делянова быстро влезть в сапоги, накинуть плащ и – туда. Да, да, он хорошо помнил, куда. Если там прут железный, то… Но два года прошло... А кому он там был нужен? А вот если нет прута, то и…

Здесь омшарой идти всего-то минут сорок, если от железки. Полпути по дороге на Стекольный, потом направо. Моховым болотом, с березняком, потом чуть вверх. Да, моховым болотом. Вот они, то тут, то там, чернеют, подберезовики-черноголовки, во мху, уже и брусника закраснела. Это все, впрочем, мелькает, не нужно, лишнее стало – бежать надо быстрее, все рассмотреть, понять…

Между тем парило, стало темнеть.

Он хорошо помнил, что там был дуб – чуть ли не единственный в столетовских лесах – старый, дуплистый и раскидистый. Говорили, что туда приходят кабаны – там ведь желуди, которых в здешних борах не найти. Поэтому ручей называли Кабаньим. Делянов шел точно туда, где, как он помнил, был дуб, шел, увязая ногами в зеленых мхах. Потом шел чуть вверх, мхи кончились, пошла трава. Вот так, на взгорок, на взгорок… Вот он, дуб, но не как тогда, зимний, хотя и как всякий зимний дуб, не сбросивший бурые листья, но свежий, покрытый зеленой еще листвой и желудями. «Значит, все правда. Я действительно…»  Дуб стоял в самом березняке, прямо над ручьем. Делянову показалось, что от ветра внутри дуба скрипят три скрипа – дальний, коренной, еще один, рожденный от него совсем близкий, а еще исходящий от первого совсем-совсем дальний, и это был уже не то скрип, не то курлыканье лесной голубки.

Делянову вдруг показалось, что кто-то на него очень внимательно смотрит – сзади.  Обернулся. Никого. Но ведь кто-то смотрит. Нет, никого. Но смотрит. Что-то шевельнулось на высоте его роста, на толстом стволе – одном из двух, растущих из одного корня – низкорослой сосны.  Что-то – кто-то – внимательно разглядывало – разглядывал – разглядывала – его, впиваясь взглядом – чуть свысока <…> Он увидел – быть может, услышал – плотное тело не то двух-, не то трехметровой серо-желтовато-красноватой – под цвет ствола – змеи с увенчанной тремя рогами в виде короны головой. Голова начала медленно подниматься. Делянова рвануло бежать, но он не мог – застыл. Внезапно его что-то отпустило, он присмотрелся – ничего не было, чуть краснел обветренный плотный ствол – один из двух.

Начинался ветер. Делянов хотел подойти к ручью. Подошел. Возле ручья лежал засыпанный листвой и хвоей остроконечный железный прут. Тот самый. Схватило сердце. Делянов опустился на землю, сел. Приподнял правую руку, попытался положить на сердце, положил. Сердце сжималось еще сильнее, сжималось и выходило из груди одновременно. Застыла правая рука, опустилась. Левая уже не подымалась. Делянов упал. Сердце было сжато. Делянов не мог дышать. Поплыл. Плыл куда-то, куда – не знал.  Плыл по ручью. В реку, в еще большую реку, потом в море. Он был бумажный кораблик, который он когда-то едва себя помнившим сам же сложил из клетчатого тетрадного листа и пустил в Неву.

В Навь.

В Небо.

Омшара шумела, ветер шел порывами, то холодными, то горячими. Надвигалась на Столетовку сизо-фиолетовая туча, но Делянов ее не видел.



Потом он услышал в накатывающем и срывающемся шуме ветра далекий-далекий материнский голос, певший ту самую песню, которую он сам пел Аленушке, когда она засыпала, а Тоня в это время заваривала на кухне чай, чтобы он мог, уложив девочку, ночью работать:

Карта Северной и Горьковской железных дорог. Карта жд Ивановской и Костромской областей. Станции Кострома, Иваново, Владимир, Му

http://zavtra.ru/content/view/lesnik/

Диверсанты Запада и их местная агентура уже ведут против Российской Федерации диверсионную войну

Оригинал взят у alexandr_palkin в Диверсанты Запада и их местная агентура уже ведут против Российской Федерации диверсионную войну
Оригинал взят у chern_molnijaв Против России ведется диверсионная война

5 февраля десять вагонов с газовым конденсатом сошли с рельсов и загорелись на 710 километре Горьковской железной дороги в Нововятском районе Кирова.

putnik1предлагает свое объяснение, почему Россия во время фашистского переворота в Киеве предала Украину, что явным образом ставит крест на историческом существовании нашей страны:

Случившееся в Киеве омерзительно и очень скверно в перспективе. Но никак оно не укладывается просто в «слил» и «сдал». Так не «сдают» и не «сливают». На самом деле, Янукович тянул время. Умело и успешно. Можете не сомневаться, по просьбе Кремля. В итоге, заказчикам пришлось пойти ва-банк. Со снайперами и прочей мерзостью. А это очень испортило красоту ситуации и создало массу трещинок в фундаменте «победы революции». Факт, однако, остается фактом: имея информации гораздо больше, чем все мы, вместе взятые, Кремль в течение всего февраля реагировал на происходящее предельно вяло, раззадоривая путчистов. Почему?

Collapse )

Алексей Балабанов. Трофимъ (киноальманах «Прибытие поезда»). 1995

Оригинал взят у tanya_vasilenko в Алексей Балабанов. Трофимъ (киноальманах «Прибытие поезда»). 1995
Оригинал взят у rusnar в Алексей Балабанов. Трофимъ (киноальманах «Прибытие поезда»). 1995



сценарий: Сергей Сельянов, Алексей Балабанов
оператор: Сергей Астахов
композитор: Сергей Прокофьев
продюсер: Сергей Сельянов
в ролях: Сергей Маковецкий, Игорь Шибанов, Зоя Буряк, Семен Стругачёв, Анатолий Журавлёв, Алексей Герман, Дмитрий Месхиев, Алексей Балабанов

Из старых стихов

ГОЛОВАНОВ

 

Вечерняя звезда тряслась вдали

Над полустанком, ветром, облаками.

Внезапно померещилось - в пыли

Как будто кони порскнули ноздрями.

Вагон, плывя, качнулся невзначай.

На столике качался жидкий чай,

«Дымок», да спички, да журнал «Корея»...

Столбы назад бежали все быстрее.

Под перестук колес, и рельс, и шпал

Владимир Голованов задремал.

Ему не надо было в Ленинград

Ни по делам работы, ни по дому.

Минут через пятнадцать сыпал град,

Дробя за день набрякшую истому.

Потом шел дождь. Кругом заволокло.

Толпой стекали капли, а стекло,

Если смотреть снаружи, то сияло,

Как полная луна на дне канала.

На станции Подсолнечная вдруг

Сквозь дверь вошел не человек, а звук

И сел напротив, шаря папиросы.

А Голованову приснились росы,

Когда он бегал утром по цветам,

Точь-в-точь как сын его, сегодня, там...

- Позвольте познакомиться,- сказал

Вошедший звук, не спрашивая, впрочем,

Желает ли сосед болтать о прочем,

И вообще, зачем ему вокзал,

Дорога от Москвы до Ленинграда,

Поселки, лес, платформы и ограды,

А дальше скаты, насыпи, поля,

Где гулко спит огромная земля.

- Позвольте познакомиться,- опять

Сказал ему вошедший звук угрюмо,-

Пора приходит, нам не время спать!

Оставьте хоть сегодня вашу думу...

Из Костромы я. Домнин Михаил.

Где был, там нет, но буду, где и был.

А я Владимир Саввич Голованов.

Я просто в отпуску.

Мой путь туда,

Где из-под валунов бежит вода,

Где мох седой и серый ход туманов,

Подальше от метро, бетона, кранов...

И все же кто вы и куда ваш путь?

Из Костромы я, Домнин.

В этом суть.-

И усмехнулся звук. Его знобило.

Скажите, Голованов, что вам мило?

Вы любите ночные поезда?

- Почти. Но вместо чая здесь бурда.

Я все-таки люблю очнуться дома.

А вы? Вам здесь, я вижу, все знакомо?

Особенно ночные поезда.

Путями их взойдет моя звезда.

Не та, что озаряла города,

Когда мы выезжали?

Да, вот эта.

Простите, я забыл -

Владимир, да?

В вас, Вольдемар, есть что-то от поэта.

- Я сочинял когда-то, вот беда,

И прозу, и стихи, и все на свете.

Но бросил. Знаете, семья и дети...

 Оно как водка или никотин.

Спокойней завязать совсем.

- Я знаю.

Не надо объяснять. Припоминаю...

У нас такой на зоне был один.

Наимерзейший, право, господин.

Был книголюбом, презирал погоны,

Всех заложил - и вышел из вагона.

Но вот теперь-то нам в одни края...

Вам, верно, к Волхову!

Мне в Бологое.

- Мне дальше, к северу. Там пересяду я.

Мой путь лежит туда, где бытия

Края в дугу сгибаются дугою,

Где дождь, озера, ветер-чародей...

- Не вышли в люди - выйдем из людей.

Теперь я вам скажу,- ведь вы решили,

Что, верно, волк тамбовский буду я?..

Вот так же вот такие потрошили

Три века быт родного бытия

И рушили твердыни русской славы.

- Позвольте, вы о чем?

                           - Я сын державы,

Наследник Рода  Все же живы мы.

Я повторяю - я из Костромы.

«Какой-то бред,- подумал Голованов. -

Он, верно, не совсем в своем уме,

Как тот, что после рыцарских романов

За Дульцинею ратовал в корчме.

Какая нас свела такая сводня?

Похоже, сам я не в себе сегодня».

Но, мыслей угадав подобный ход,

Его опять взял Домнин в оборот.

- Не думайте - я с Кошкой и Кобылой

Уже имею дальнее родство.

Но, знаете, все это вправду было...

Вот знаки на руках. Уже пробило...

Хоть я из мужиков. А кумовство

Мое везде - с Карпат до Океана

Я понял. От Кореи до Гаваны.

Вам не понять.

В вас слишком много тьмы.

Вы, вижу, русский. Только от сумы

Из тех, что зареклись, и от тюрьмы.

А все стране морочите умы.

Но все ж...

                    Я покажу вам день весенний,

День красный, день победный, день огня.

Когда-нибудь, в одно из воскресений,

Уверен, вы узнаете меня.

Уже пора приходит жечь солому.

Мы все летим в грядущее, к былому...

Вы слышите - там, за окном, гроза...

Смотрите на меня, в себя, в глаза.

...И солнце встало посреди вагона,

И в золотистых заревах лучах

Все семь холмов всходили ввысь от звона,

Как после сна расходятся в плечах.

Гудели сорок сороков.

Кричали

Повсюду прилетевшие грачи,

По Боровицкому холму, в начале

Огонь всходил к свече и от свечи...

- Вы верите, что все, что будет, было ?

Я слышу в славе имя Михаила.

Вы поняли, кто я?

                                 - Да.

                                     В этот миг

Исчезло все, и звон исчез, и снова -

Плацкартные места, лязг областного

Ночного перегона. Домнин сник.

- Все, право, померещилось.

                                   -  Мне тоже.

Но до сих пор озноб бежит по коже.

На что-то там, в грядущем, так похоже...

- Да просто спать улегся проводник.

Давайте выпьем.

 Я уже все это

Теперь пропил. Совсем как вы, поэты.

И он достал. Одну, потом вторую,

Потом и третью. Голованов пил.

А Домнин кашлял. Словно на ветру и

На холоде среди стальных стропил

Они летели вдаль. Но не на звоны,

А в мозглый космос облачных путей,

В мигающие маревом разгоны

Пронзивших мир строительных страстей...-

«Да будет рай! Да станет раем тундра!

Через четыре года - город-сад!»

И град восстал и стал - агломерат,

И засвистала пьяная полундра.

Они прощались где-то в Бологом,

На середине Питерской дороги.

Их поезд уходил.

 Он был их дом,

Он был их сад. И оба - на пороге.

Они, обнявшись, трезвые, как день,

Стояли летней ночью и молчали,

И только совы, там, за тенью тень,

Как скрип колес, торжественно кричали.

Их поезд был страна. Он уходил.

И с лязгом за собою уносил

Их имена -

                      Владимир, Михаил...

Он шел как прежде - мимо них и дале...

Но все слова восставших из могил

В его гудке по-прежнему звучали.

Он шел на Петербург, на Петроград,

На Ленинград, гоним железной волей,

И шпалы, шпалы, выстроившись в ряд,

Под ним, дрожа, не ощущали боли.

Они стояли к насыпи спиной,

На полпути сойдя с локомотива.

И, совершая путь колоземной,

Над поездом, дорогой, над страной

Всходило вправду золотое диво.

Не эти двое там, в конце витка,

Не званые, кому судьба легка,

Но имя каждого сияло в славе.

Две тени вдаль бежали, а пока

Уже писала правая рука

Два имени во книге вечной яви.

Я слышу - славе быть. За ней - беде.

За ней придти огню. Потом - воде.

Подсолнечная. Далее - везде.


1985

Гриббы



karpets
Уже больше двадцати лет езжу во Владимирскую область, 18 км от г.Гусь-Хрустальный, сравнительно недалеко от железной дороги. Сосновые леса.

Грибов там много, в основном белый, причем, боровой ( хотя есть и обычный). Ну и все остальное - подосиновик, моховик ( желто-бурый), маслята. Осенью навалом польского белого. Но боровик преобладает.

Всегда ездил на поежде, обратно - на местном "тыр-тыре" и электричке. Сейчас "тыр-тыра" нет, ходит раз в день электричка прямая ( Вековка-Москва).

Но ездить становится все-таки труднее - начинает, наверное, сказываться возраст (((

Предложение такое. Кто согласится - на машине  ( в смысле - на его машине, у меня ее нет ) ?  Места - мои, бензин - пополам. ( если трое - то на троих, и т.д.).  По ж.д. это 205-й км,  на машине - побольше ( по Владимирке, затем , не доезжая Владимира - по Муромской дороге, через Гусь).

Если сухо, то по лесной дороге - нормально. Если нет - машину можно оставить около станции и договориться, чтобы посмотрели ( обходчики).

Ехать надо будет скоро, как только пойдут хорошие дожди во Владимирской области.  Если нет, то уже со второй половины сентября ( в любом случае). Гриб бывает поздний - весь октябрь.

Писать сюда и мне в личку. Потом обменяемся телефонами.

Повторяю - на бензин сложимся.

http://rpu6o4ku.livejournal.com/183263.html

ПЫ  СЫ   К политическим провокаторам и стукачам просьба отдыхать.  Я Вас все равно без рентгена насквозь вижу :)

Якунин

"Наезд" Дмитрия Медведева на РЖД и ея  главу Владимира Якунина - составная часть "зачистки"  "Русской партии в Кремле", которую проводит МДА  и его близкие приближенные Юргенс, Дворкович и проч. в преддверии "выборов".

Даниил Андреев


Даниил  Андреев ( 1906 - 1959 )

Картинка 7 из 1021




РУССКИЕ  БОГИ  ( из главы  XV )


  БАЛЛАДА

    <Эвакуация вождя из мавзолея в 1941 году>

Подновлен румяным гримом,
Желтый, чинный, аккуратный,
Восемнадцать лет хранимый
Под стеклянным колпаком,
Восемнадцать лет дремавший
Под гранитом зиккурата, -
В ночь глухую мимо башен
Взят - похищен - прочь влеком.

В опечатанном вагоне
Вдоль бараков, мимо станций,
Мимо фабрик, новостроек
Мчится мертвый на восток,
И на каждом перегоне
Только вьюга в пьяном танце,
Только месиво сырое
Рваных хлопьев и дорог.

Чьи-то хлипкие волокна,
Похохатывая, хныча,
Льнут снаружи к талым окнам
И нащупывают щель...
Сторонись! Пространство роя,
Странный поезд мчит добычу;
Сатанеет, кычет, воет
Преисподняя метель.

Увезли... - А из гробницы,
Никому незрим, незнаем,
Он, способный лишь присниться
Вот таким, - выходит сам
Без лица, без черт, без мозга,
Роком царства увлекаем,
И вдыхает острый воздух
В час, открытый чудесам.

Нет - не тень... но схожий с тенью
Контур образа... не тронув
Ни асфальта, ни ступеней,
Реет, веет ко дворцу
И, просачиваясь снова
Сквозь громады бастионов,
Проникает в плоть живого -
К сердцу, к разуму, к лицу.

И, не вникнув мыслью грузной
В совершающийся ужас,
С тупо-сладкой, мутной болью
Только чувствует второй,
Как удвоенная воля
В нем ярится, пучась, тужась,
И растет до туч над грустной,
Тихо плачущей страной.

1942-1952
 


Николай Гумилев


Картинка 61 из 2429



Заблудившийся трамвай

Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы, —
Передо мною летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.

Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен...
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.

Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.

И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно, тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.

Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
«Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?»

Вывеска... кровью налитые буквы
Гласят: «Зеленная», — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.

В красной рубашке, с лицом как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон...
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.

Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла?

Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.

Понял теперь я: наша свобода —
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.

Верной твердынею Православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравье
Машеньки и панихиду по мне.

И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить...
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.