Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

+ + +

КОМАНДИР  И  ДАКОТА


Там,  вдали,  за  рекой,  жил  да  был  командир,
Ему  слава  была  не в охоту,
Он  не пил,  не курил,  только песню  творил:
«Ах,  мои золотые ворота…»

Как  на  стрельбы он  шел,  или  шел  на  партком,
Пел  с тоскою почти  идиота
Не  про  том, как  на  почте  служил ямщиком,
А  про те  золотые  ворота.

Те,  которые  брезжат  во  свете  зари,
Те, которые  к  птицам  уводят,
Те,  которыми  входят  в  палаты  цари,
А  оттуда уже  не  выходят.

Были  в  песне  слова, как  в  зеленом  краю
Жил  с  женою индеец-дакота,
И  любил  ее  больше,  чем  душу  свою,
Но  еще  золотые  ворота.

И  сказала  жена:
-  Если  любишь  меня,
Позабудь  про свои золотые…
Как  в  далекой  земле,  лучше  спрячь  от огня,
Как  княжен  от набегов  Батыя.

И  стрелял  по округам  индей-лиходей,
И  вершил  поцелуем  охоты.
Но вдали  за  рекой  видел  он  все ясней
На  заре  золотые ворота.

А  потом  племена  разорвала война.
Свое  племя  прославил  дакота.
И воспряла  жена,  и  однажды  она
Вдруг  запела  сама  про  ворота.

Из  кольца  расцвела,  процвела,  поползла
И  свила  золотые  проходы:
Это  были ворота  добра  или зла,
Или  третьего,  чудного рода.

И,  в  ворота  войдя,  вождь  увидел  Ее,
Что  лежала-шипела-гремела,
И  вонзил  томагавк  он  с  размаху  в  нее,
Навсегда  завершив  свое  дело.

И  ударил  в  любимую молнии  ток,
И  пылала  ехидна-акрида.
И  палил  он ее, и зарделся  восток,
Занимаясь  зарей  суицида.

И  единою плотью  стал  пепел костра  -
Василиса  и воин-дакота,
И  вошли  они оба,  как  брат  и  сестра
В  Золотые  вторые  ворота.

И  сказал командир:
-  Ни  Аскольд  и  ни Дир
Не  решили проблему  кивота.
Только Тот,  кто  убьет,  как  Ее,  этот  мир,
Тот  войдет  в  Золотые  ворота.

 

Про Композитора.

Композитор  http://www.pravmir.ru/mitropolit-ilarion-alfeev-stalin-byil-chudovishhem-duhovnyim-urodom помимо всего еще и безграмотен. Сталин обрел реальную властьт только после 1937-38 гг . Репрессии пошли на спад, и началось постепенное преодоление большевизма. Дугое дело, что Вождь  в принципе,  как  таковой   не может
обезпечить преемства. Но  это совершенно  иная  тема.   Я бы, простите, на месте католиков композитора послал куда подальше, и разговаривал только с серьезными людьми,  знающими  историю  страны,  в  которой  они работают.

А Композитор, пусть, как и Малер, пишет музыку.

Шуберт Юдиной

Оригинал взят у sozecatel_51 в Шуберт Юдиной

Лосев и Юдина. Юдина и Лосев




Чем больше узнаю о них, тем больше убеждаюсь, что они два столпа Русской Культуры - страшно сказать! - прошлого века.
Два гения, две вершины.
Впрочем, "гений" -  слово затасканное, не отражающее существа дела.
Два олимпийца.
Странны были их отношения, непонятен их жестокий разрыв.
Письма Лосева к Юдиной известны. Письма Юдиной к Лосеву не сохранились или ждут своего часа.
Что стояло за образом Радиной?
Странна в этом отношении и фигура их молчаливого собеседника, скорее, ответчика  - Сталина.
А ведь он наверняка видел в них существа высшего, недосягаемого порядка.
Не мог не видеть.
Порою кажется, что он многое отдал бы за то, чтобы стать свидетелем их беседы и удостоитьс чести быть приглашенным в их дом.
А что написал Лосев об ЭТОЙ власти?
Такое оставить "без последствий" можно было, лишь преклоняясь перед таким человеком.
Да Беломорканал, но ведь и за ничтожные провинности пускали в распыл, а тут во всеуслышание: "Ваша власть - власть Антихристова".
И методично: тезис за тезисом.
Без зазоров между тезисами.
Это вам как?
Но дело даже не в конкретиной власти, а в сути, онтологии.
После прочтения этих тезисов, на которых нет и и не может быть сколь-нибудь аргументированных возражений, начальнику государства - с умом и сердцем - впору с ума сойти.
Можно лишь упереться взглядом в одну точку и идти напролом.
Потому что реальность такова, что иного пути нет. Или видится, что "нет".
перемудрил товарищ Платон! не может быть философ на троне, просто потому, что перестанет быть философом.
У каждого свое послушание, и нет ни "правых", ни "виноватых".
И что есть в таком случае ВЛАСТЬ?
Осознаем ли мы, что сподобились жить с ними в одно время?

А теперь музыка вместо сумбура.

<...>






А.Ф.Лосев

ЗАСТОЛЬНАЯ МОРСКОГО ЦАРЯ

Оригинал взят у meshuga80 в В рамках темы поворота на восток

... монгольская застольная песня...  , а похожа на ирландские застольные песни неуловимо. Там еще в комментах пишут и "mongolian celtic", и "mongolian bluegrass".


______________________________________________________________

Не  ирландская,  конечно, а  чингизидская....
Но  и  у  кельтов  пришло  оттуда же...

Морской  Царь.

14 мая 1993 г

СМЕРТЬ  ИВАНА  ИЛЬИЧА

(  из  романа  "Как  музыка  или чума" )



Ночью Ивану Ильичу приснился одетый в зеленое трико и зеленые перчатки акробат, стоявший сзади и державший за запястья руки Ивана Ильича, которыми акробат водил по роялю, а Иван Ильич при этом нажимал пальцами на клавиши, и так у них двоих получался не более, не менее, как этюд Листа. Иван Ильич не мог понять, как у них с акробатом так ладно всё получается, причем, музыкальный темп они вместе всё усиливали, дойдя уже до зашкаливающей быстроты. Внезапно откуда-то появилась большая и очень необычная, какая-то коротконогая птица, села на крышку рояля и принялась чистить о его черную поверхность свой объемистый и загнутый, как у попугая – хотя это был не попугай – клюв. «Ды-ик, ды-ик, ды-ик», – раздавался гулкий стук кости о дерево, как бы вбивая совпавший по ритму, но рвущийся вперед, перебор клавиш. Потом акробат начал, словно в танце двигать ногами, и Иван Ильич обнаружил себя в своей постели, в  поту. Пот леденил, а внутри все горело, и голова – уже наяву – стучала в одном ритме с выпрыгивающем сердцем: ды-ик, ды-ик, ды-ик…

Над его головой стояла Таисия Георгиевна.

– Ваня, что с тобой?

– Больно…

– Где?

– Вот здесь.

Иван Ильич помахал рукой, показал куда-то в сторону.

– Где больно?

– Вот… вот…

Рука вдруг упала, свесилась вниз.

– Какого ты Сашу кричал?

– Сашу? Ах, да… А ты не помнишь? Мы хотели… Андрея… Сашей назвать.

– Не говори глупости, – резко ответила Таисия Георгиевна.

– Да, да… Не буду, – тихо сказал Иван Ильич. – Принеси попить.

Не дождавшись воды, так и упал на подушку, уснул. Утром лучше ему не стало. Температура стояла под тридцать девять, давление шкалило за двести двадцать. Чай пить не стал. Лежал, открывал глаза, глядел в потолок. С потолка смотрел на него образуемый трещинами на лепнине козел с бородой, затем вместо козла старик с коротким туловищем. Снова глаза закрывал. Он вспомнил, как маленький Андрей, еще в Ленинграде, когда они жили на Кировском, не в дедовской уже коммуналке, а на углу Большой Пушкарской, всё время искал под потолком какого-то старика, и один раз уговорил маму залезть туда с ним на стремянку, чтобы ей его показать, они полезли, и оба упали, и Иван Ильич срочно вызывал врача, но всё обошлось.

Потом он услышал музыку – то ли ему играли, то ли он сам играл.

– Там… – прошептал, – Скрябина играют…

– Я сейчас воды принесу, – заторопилась Таисия Георгиевна.

«Надо же, – подумала, – лет двадцать пять никакого Скрябина не вспоминал…»

– Клавдия! – закричала. – Клавдия! Сколько можно тянуть?! Воду неси!

Клавдия Петровна вошла тихо-тихо, принесла кувшин.

– Врачей вызови!

Врачи приехали не как обычно, через час-полтора, а только к вечеру. Всё это время, пока Клавдия Петровна, которой, тоже всё время, напоминала Таисия Георгиевна, звонила в спецполиклинику.

Врачей было трое. Точнее, свой врач Валентина Семеновна с медсестрой Катей и еще один, незнакомый, с усиками и печальными глазами умного сенбернара.

– Здравствуйте. Меня зовут Вениамин Ефимович. Я из Четвертого главного управления. Принято решение о восстановлении Ивана Ильича в нашем ведомстве. Это распоряжение Администрации Президента.

– Очень приятно, – ответила Таисия Георгиевна. – Хотя приятного мало, конечно, вы же понимаете.

– Я понимаю. Мы сделаем всё, чтобы быстро поднять Ивана Ильича на ноги. Пойдемте к нему, Валентина Семеновна, Катя. А вас – простите, ваше имя-отчество…

– Таисия Георгиевна.

– Таисия Георгиевна, вас я попрошу пока не заходить. Не надо его безпокоить.

Они быстро прошли в комнату, где Ветвицкий лежал, откинув голову, мимо подушки. Глаза его были закрыты.

– Иван Ильич! – позвал Ефим Вениаминович.

Ветвицкий медленно открыл глаза, осмотрел комнату.

– Вы кто?

– Меня зовут Ефим Вениаминович. Ваш лечащий – теперь лечащий, – он уточнил – врач. На Старой площади приняли решение перевести вас к нам обратно.

– Куда – к вам?

– Как – куда? – улыбнулся Ефим Вениаминович. – В Кремлевку.

– А зачем?

Там, – совсем по-старому, по-советски, – многозначительно произнес Ефим Вениаминович, – виднее.

– А если, – с трудом выговаривая слова, сказал Ветвицкий, – я не хочу? Я не просил об этом.

– Ну, а это, – засмеялся Ефим Вениаминович, – это не нам с вами решать. Ладно, давайте я вас, – тут он опять засмеялся, но как-то внутрь, одним смешком, – прощупаю.

<...>

В ночь на 1 мая на улицы вышли усиленные наряды милиции – тройные и четверные, в некоторых ключевых точках еще и усиленные ОМОНом. Солнце встало рано и к семи утра уже вовсю золотило крыши, окна, купола. Парк Горького подернулся зеленоватой дымкой, над плавучим рестораном парили, порою с криком кидаясь в воду, чайки. Станция метро «Октябрьская» была перекрыта, и идти к памятнику Ленину собирались на «Парке культуры». С Крымского моста было видно, как утро красило бледным светом… Как  пятьдесят  лет тому назад – в год Сталинграда…

Около восьми утра уже двинулись в Ленину. Под тысячами упругих ног дрожал Крымский мост, милиция стояла по краям, у перил, не мешала. Вздымались над толпой Ленин, Сталин, маршал Жуков, где-то сбоку старушка, тоже двигавшаяся со всеми, держала в руках, на груди, совсем маленького Государя Императора – Царя-Мученика… «Бабушка, потеснись с Николаем…» – кто-то бросил ей на ходу, она потеснилась. Запели «Вихри враждебные веют над нами…», подхватили:

<...>
А из соседних дворов, из подъездов, из дыр подземных переходов, на ходу группируясь, с железными щитами и металлическими прутьями двинулся рядами ОМОН.

Не обращая на него внимания, десятки тысяч, мгновенно выстроившись, двинулись вперед, к площади Гагарина. ОМОН отодвинулся, уступил. «Сла-ва-Ле-нину! Сла-ва-Ста-лину!» – неслись возгласы над проспектом его имени, по которому неумолимо двигался народ – от монумента первого Предсовнаркома к монументу первого космонавта. Туда - там тоже был ОМОН – не пять, а восемь отрядов – по двести пеших -  передавали по рациям. При подходе кто-то первый ударил дубинкой. Или кто-то первый ударил железным прутом. И пошло… Отовсюду пошло… С площади, из дворов, сзади.

– Да-ви-и-и-кра-сное-чмо-о-о-о!

Через час приехали поливальные машины. Мыли кровищу. Смывали клочья одежды, газеты. Плыл по воде куда-то в угол, в арку разорванный портрет вождя.

Восемь убитых?

Двадцать убитых?

Иван Ильич видел не всё, но что-то видел по телевизору. То, что показывали. Остальное он понял сам. Вечером ему резко стало совсем плохо. Началось с того, что он забыл, где он. Приходивших медсестер спрашивал: «Тая, это ты?», «Андрюша, где ты был?», а потом вдруг переходил на политику и задавал всем один и тот же вопрос: «А ты за какую партию голосовать будешь?» – всем и всегда на ты. – «А за какую надо, Иван Ильич?» – спросила сестра Вика. – «За Индийский национальный конгресс», – ответил Ветвицкий.

Снова начались боли, и Ефим Вениаминович велел колоть, причем, колоть приходили два раза в день, и один раз приходил он сам, сам и колол. Днем Иван Ильич лежал в полузабытьи, дважды не узнал Таисию Георгиевну, спрашивал ее, за какую партию она будет голосовать. «За коммунистическую», – отвечала она, и он успокаивался, забывал, засыпал. Ночью кричал безумно, словно его резали пилой по членам, доламывая ударами руки недопиленную берцовую – пока пилили, выл, когда добивали, орал короткими выкриками. Пытался руками поймать живот, под которым ныло – чем тупее, тем больнее и безысходнее. Утром сказал пришедшему колоть Ефиму Вениаминовичу, что, наконец, сыграл правильно Семнадцатую Бетховена. «Вот вы какой молодец, – ответил Ефим Вениаминович, – завтра в Зале Чайковского играть будете». – «Да, да…» – совершенно спокойно произнес Иван Ильич и затих.

<...>

Во сне Иван Ильич видел себя в комнате коммунальной квартиры на Кировском – он странным образом смотрел на самого себя, привезенного домой на побывку из-под Луги  в марте сорок второго, в шинели, – смотрел из большого черного зеркала в углу. В комнате все замерзло, застыло – уже съели кота Кузю – посредине стояла черная буржуйка, и мама его, Ангелина Прокофьевна Цепрак – Илья Никифорович Ветвицкий вышел куда-то – в кухню? – бросала в еле вначале теплившееся, а затем все разгоравшееся пламя старые журналы и книги, подаренные когда-то ему княгиней Анной Андреевной Имеретинской. Это были юношеские сочинения забытой писательницы Лидии Чарской,  повареннная книга Елены Молоховец и  два тома философа Фридриха Ницше с его, философа, огромным усатым портретом на обложке. Затем в ход пошли стопками связанные – стопка за стопкой – дореволюционные журналы «Нива». А потом это пламя вырвалось из печурки – вспыхнули стол, стулья, обледенелые стены - оставалась одна висевшая на стене картина княгини со старым лесом и стариком-странничком – тоже вся зимняя, тоже вся во льду и во льдах.  Потом сгорели и стены, и только черные ели и дубы парили над огнем, и старичок шел над полыньей омута по досчатому мостику.

Вечером приехал Андрей. Приехал неожиданно. Охотились они в Тверской области с художником Николой Афониным (Николой потому, что Афонин всем говорил, что он старообрядец, хотя вольным образом жизни своей это далеко не всегда подтверждал), охотились неудачно, и к тому же накануне совершенно неожиданно сдох Допекай – утром бегал и рвался в лес, в лесу всё время возвращался, скулил, а когда вернулись, лег и через час уже не дышал. Никола привез Андрея на своем «москвиче» прямо домой, без добычи, и Ольга сказала, что родители один раз звонили, а потом перестали. Андрей набрал номер. «А ты что – не знаешь, что ли?» – спросила Клавдия Петровна, объяснила, что Иван Ильич очень плох, в больнице, а Таисия Георгиевна там, у него, дала телефон – прямо в палату. Было  десять вечера.

Трубку взяла Таисия Георгиевна, которая уже собиралась домой – ее ждала машина. Ефим Вениаминович второй укол делал тоже сам, без медсестры Вики, вместе с Этери Константиновной. Они тоже собирались уходить, чтобы приехать утром, уже, как сказали, с Недосекиным и Столбовым.

– Мама?

– Да. Ты где был?

– На охоте.

– Надоело твое пьянство.

– Какое пьянство? Мама, ты что…

– Ладно, хватит. Позоришь нас.

Андрей не стал обострять.

– Дай папу, пожалуйста.

Таисия Георгиевна, ничего не говоря, передала трубку. «Это Андрей», – сказала она Ивану Ильичу. Иван Ильич открыл глаза, потянулся рукой, сам взял трубку.

– Сынок… Ты? … Сыночек…

Трубка выпала, стукнулась о пол. У Андрея раздались короткие гудки. Перед глазами неожиданно всплыло, как лет двадцать пять назад, на Истре, на опушке, они с папой встретили теленка, подошли к нему, и бычок ткнулся лбом в Ивана Ильича и так стоял. Сейчас папа сам был этим теленком. Да, да, так. На самом деле, сколько лет уже… «Как я ничего, ничего не понимал…» – стучало в мозгу Андрея, болью от ударов отзываясь ниже груди.

Снова набрал номер. Трубку взяла Таисия Георгиевна.

– Мама, дай папу, мы не договорили.

– Он уснул.

– Я сейчас приеду.

– Куда ты приедешь? Всё закрывают. Завтра в одиннадцать часов будет консилиум. После консилиума можешь приехать. Олю дай.

– Зачем?

– Я знаю, зачем.

Андрей пожал плечами.

– Оль, подойди.

Ольга подошла, взяла трубку.

– Таисия Георгиевна, всё так плохо?

– Оля, он пьяный приехал? – не отвечая на вопрос, спросила Таисия Георгиевна.

– Нет, с чего вы взяли?

– Я знаю, с чего. Ты мне врешь, как всегда.

– Таисия Георгиевна, мне, может, приехать, помочь? …

– Ничего не надо. За мужем следи.

Повесила трубку.

– Всё  как обычно, – сказала Ольга Андрею.

Андрей махнул рукой.

– Завтра я поеду. Всё обойдется.

Подошел к Ольге, обнял, погладил по волосам:

– Бедная ты…

– Да ну, что ты, я привыкла. Лишь бы ты на меня не орал, не мучил. Иди вон, Алешке помоги рисунок сделать.



Когда все разъехались и разошлись, а медсестра Вика, дав Ивану Ильичу на ночь попить, удалилась в свою дежурку – Ефим Вениаминович велел ей в течение ночи без криков Ивана Ильича к нему не заходить, потому что пускай он перед консилиумом выспится, а снотворное ему тоже укололи – Иван Ильич, еще не уснувший – или полууснувший, боли у него от уколов утихали – увидел, как дверь его палаты открылась и вошел Илья Никифорович Ветвицкий в мундире пограничного подполковника конца тридцатых – без погон, в петлицах. Он сел на стул и смотрел на Ивана Ильича, а Иван Ильич – на него. Потом Илья Никифорович встал и сказал: «Пора, Ваня, собирайся», а Иван Ильич увидел, что в дверях стоит еще одна фигура. Да, да, та самая. Именно вот такая, оскаленная и с косой в руке. «Неужели действительно так похожа, прямо как на картинке?...» – он совершенно искренне, почти по-детски удивился, а потом приподнятая до этого голова упала на подушку.

Пришедшая в семь утра проверить больного и принести воды  Вика увидела лежавшее на полу скрюченное тело Ивана Ильича. Дышит? – подскочила, опустилась на колени. – Нет, не дышит. Неожиданно для себя самой, она затряслась, зарыдала. Почему? Сколько больных вот так… – а тут… Потом испугалась – не приходила ночью… вдруг вспомнила – ведь Ефим Вениаминович так и велел – не ходить к Ивану Ильичу – а кто из персонала его когда-либо ослушивался, того увольняли.

Когда в десять утра приехал Андрей, Таисия Георгиевна, уже вся в черном, сидела на краю пустой постели Ивана Ильича, рядом со смятой подушкой и таким же смятым одеялом. Она никого не видела, сидела и вздрагивала. Андрей подошел к матери, обнял ее за плечи. Таисия Георгиевна продолжала так же сидеть и вздрагивать.

Отпевали Ивана Ильича заочно. Были только Таисия Георгиевна, которая по-прежнему никого не видела, и ее приходилось всё время вести под руки, Андрей с Ольгой и детьми, какие-то невесть откуда взявшиеся дальние родственники и неожиданно появившийся бывший заместитель Ивана Ильича еще по уголовному розыску генерал-майор Чернов, который, как выяснилось, всегда, и в советские времена тоже, был верующим, о чем, впрочем, можно было догадаться – он носил бороду, хотя и небольшую. Отец Феодор был знакомым Андрея. «Как возглашать будем? – спросил он у Андрея перед началом. – Может быть, болярина?» – «Нет, нет, что вы…»  – отвечал Андрей. Возглашали – воина. На кануне – столе со свечами и кутьей, которую сварила Ольга, – стояла тарелочка с черной землей. «В могилу бросите», – сказал отец Феодор Андрею. Таисия Георгиевна во время отпевания стояла спокойно, даже поправляла на кануне свечи, а при выходе ее опять затрясло. В машину усадили ее с трудом.

Гроб стоял в Центральном клубе МВД, на улице Дзержинского, позади лубянского здания. Зал был переполнен. Откуда-то из-за стен тянулись органные фуги. По мраморной лестнице Андрей привел мать на второй этаж, усадил на заранее приготовленный для нее мягкий стул около гроба. Внезапно перед глазами помутнело: он увидел, что по обе стороны гроба  слева и справа – висят два трехцветных бело-сине-красных полотна.

– Уберите масонские флаги! – неожиданно для всех – и для себя самого первого – закричал Андрей.

– Что ты делаешь? Что ты говоришь? – так же внезапно, тут же придя в себя закричала на него Таисия Георгиевна. – Прекрати немедленно!

Молчание прервалось. Всё, кто был – а человек триста было точно – зашушукались, кто-то спешно потянулся к выходу.

– Уберите! – кричал Андрей. – Уберите! Принесите красный флаг! Он был коммунистом!

Подбежала Лидия Петровна, схватила Андрея, обняла:

– Андрюша, что ты делаешь?

– Уберите! – кричал Андрей.

– Андрюша, перестань, перестань немедленно, я сейчас сбегаю, скажу, чтобы принесли красный флаг. Таисия Георгиевна, не волнуйтесь, он не будет больше кричать.

Андрей сник. Со лба текло. Он отошел в сторону, упал в углу на стул, застыл.

Красный флаг действительно принесли. Один. Быстро свернули один трехцветный, заменили. Остались снова два флага – один красный и всё равно один трехцветный. Между ними – подушечка с орденами. Выше всех остальных был орден Ленина. Это был чуть ли не последний пожалованный властью орден Ленина – Иван Ильич Ветвицкий получил его в конце  восемьдесят девятого года. Когда прощание, длившееся два часа – люди шли и шли, а из-за стен всё играла музыка, органная сменялась фортепианной – завершилось, подушку с орденами нес Андрей – он вдруг услышал Вторую сонату Метнера, да, да, ту самую…– а по бокам шли два солдата внутренней службы.

*     *     *

На кладбище уже распустилась листва. Сияло и тихо грело майское солнце. Похороны генерал-лейтенанта Ветвицкого совпали с Днем Победы. Гроб пронесли через старое кладбище, заросшее полуторавековыми вязами и почти вековыми березами, под щебет синиц и первые –  любимец русской весны уже пробовал – соловьиные полутрели, в глиняную, бездревесную ассирийскую тишину кладбища нового, усеянного в человеческий рост каменными памятниками с редкими крестами и прямыми, аккуратными дорожками, к заранее вырытой в человеческий рост яме. Процессию уже ждал военный оркестр – сыграть гимн. Андрей догадался, что должны играть новый гимн. Он нашарил в кармане две стодолларовые бумажки – часть похоронных денег – подошел к подполковнику-дирижеру, полез в карман, начал просить: «Пожалуйста, отец служил в Советском Союзе, сыграйте, пожалуйста, если можно, гимн Советского Союза». – «Никаких денег не надо, сыграем», – ответил подполковник, улыбнулся.

Когда гроб опустили и Андрей бросил вниз освященную черную землю от отпевания, а потом комок земли бросила Таисия Георгиевна, и начали остальные, раздался ружейный салют, и – после двадцать четвертого залпа – «Союз нерушимый…» А затем – в честь праздника – «Вставай, страна огромная».

Когда играл оркестр, на металлическую ограду одного из соседних памятников – метрах в двадцати – откуда-то сверху неслышно спустился большой серый сапсан. Пока все прощались, трогая рукой землю, и расходились, он сидел неподвижно, а потом взмыл и, сделав три широких круга, край которых касался небесного отвеса над свежей могилой, исчез.

*     *     *

Единственной информационной программой, сообщившей о похоронах, была питерская «600 секунд»: «Сегодня в Москве, на Кунцевском кладбище, был похоронен один из самых крутых советских сыщиков, долгие годы возглавлявший уголовный розыск страны генерал-лейтенант Иван Ильич Ветвицкий. При погребении был исполнен Гимн Советского Союза и «Священная война», – сказал ведущий. А потом добавил: «Иван Ильич был уроженцем нашего города,  Ленинграда. Но мало кто знает, что всю свою молодость он готовился совершенно к иному жизненному пути. Он учился в Ленинградской консерватории и подавал огромные надежды как будущий пианист, на которого обратил внимание великий Владимир Софроницкий. Но когда  Иван Ильич вернулся с фронта, его судьба  сложилась иначе. Так бывает. Вице-президент России Алексей Васильевич Рыцкий прислал личные соболезнования семье покойного».

Земля черная с доставкой, купить в Новосибирске - Пульс цен


( чит. полн. http://karpets.ru/content/chast-chetvertaya-smert-ivana-ilicha )

(no subject)

Глава КНР второй раз в новой истории встретился с Патриархом Кириллом

http://ria.ru/religion/20150508/1063420681.html

_________________________________________________________--

Вот это  правильно  и  замечательно.  Не с   Папой  Франциском же  встречаться  Предстоятелю.
А  Композитора  хорошо  бы  в  отдаленный  монастырь  -  простым  иноком.

С Днем Победы! Песни Великой Отечественной войны (+ВИДЕО)

"Как музыка или чума... "

Оригинал взят у nandzed в Прелюдии авангардиста из лагерного микрокосма




Этот композитор, будучи репрессирован и находясь в лагере, "работал" рассказчиком романов (это чисто лагерный феномен). И как рассказчик имел некоторое свободное время - ему выдали пачку телеграфных бланков, на которых и были записаны эти произведения. Самую большую трудность составляло отсутствие ластика при наличии карандаша - приходилось записывать сразу набело.



Родился в семье чиновника железной дороги, уроженца Киевской губернии. После окончания гимназии в Курске поступил на юридический факультет Московского университета и в Московскую консерваторию. Учил музыке цесаревича Алексея (1915—1916). По окончании университета (1916) был призван в действующую армию — участвовал в Первой мировой войне. В 1918—1920 — в армии Деникина. Увидев однажды, как его боевой товарищ, офицер, методично убивает пленных красноармейцев, выстрелил в него, и, как пишет Задерацкий-младший, «в это же мгновение он понял, что бесповоротно потерял шанс сохранить жизнь на своей стороне и бросился бежать на другую сторону, через линию траншей, подчиняясь единственно инстинкту самосохранения».

Collapse )

По работам Шишкова и Лукашевича: Англо-русский словарь

Оригинал взят у ss69100 в По работам Шишкова и Лукашевича: Англо-русский словарь


Англо-русский словарь

Англо-японо-русский словарь (по данным проекта "Вавилонская башня") в pdf и пояснение к нему

Новые слова (36-42 от 21.01.09) списком и в комментариях.

С примерами однокоренных слов в других языках и иногда комментариями

Зачастую подтверждённые и принятые наукой факты не менее удивительны, чем сенсации любителей, но просто не открыты народу - хотя не составит труда, например, составить список бесспорно родственных слов, скажем, русского и английского. Или русского и японского.

Жирным выделены формы, т.е. такие слова в одной строке не переводят друг друга, а являются просто немного по-разному звучащими, но однокоренными словами. Пояснения см. в Условные обозначения. На главной странице сайта - поясняющая статья «Река нерушимой клятвы: Стикс или Стыд? Русские корни и смыслы культуры».

Collapse )