Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Поэма

ТОРЖЕСТВО  ДИАЛЕКТИКИ

ПОЭМА


Спросите  хоть у  старого эвенка,
Хоть у  младой  китаянки Ван-Ван,
Кем  ьыл  Владлен Васильнвч Быленков –
Молчанье птиц ответом будет вам.

Оно  всегда  вступает, обрывая
Речь позапредыдущего огня
Когда  как ткань сияет  огневая
Оборванного огненного дня

Да, Котлован, да, Колывань вполземья,
Да, Чевенгур, да, нерушимый Че,
Порукой  будет солнечное семя
Саян-синицы на  Сиян- плече.

Но точных слов не будет ни сегодня,
Ни завтра, ни  в иные времена.
Сесть у Кремля и  выйти  вверх на Сходне…
И что  ?  Одна, огромная  страна.

Одна на всех. На вся. Лесные дали
Страна.  Струна. Немыслимый Союз.
Флот Океанский.  Ордена, медали,
И  двести гроз,  и с ними двести-груз

Другой такой никто не ведал грозды.
В которой   жизнь  и  смерть едины влет
Мы  звездами  вздвигалися  на  звезды
Крестами  погружалися нод лед

Страна  всех нас.  Извечно  обрученных
На все оставшиеся времена.
Мечтателей, читателей,ученых
Всех обреченных  страшная  страна.  

+     +    +   

Про  что  я  здесь ?   Про  четырех хозяек?
Про их не мне протягутый ранет ?
Ах как я так  ?  Я ль зарюсь на глаза их,
Враг Пастернака, Клюева адепт.

Скажи, поэт, о чем  крутится ветер,
Как даже Пушкин некогда смолчал,
О чем все есть и нет чего на свете,
Для ветра все -  овраг, а не причал

А там, в овраге, будь хоть частью лисом
Хоть  почвой роз, хоть  слушателем гроз.
«Езерский» потому и недописан,
Что в нем «Зачем» неправилен вопрос.

Не  сметь себя ни помнить, ни касаться,
Ни  с чем остаться,  выжить  ни за чем,
Не  чувствовать, не жить, не  прилепляться.
Быть только дудкой.  Более – ничем.

+    +     +   

Но все,  что нам несут и слух, и зренье,
Все то, что мы историей зрвем,
Есть лишь безчисленное повторенье
Безсмысленно летящего в проем
Медлу  созданием и мирозданьем,
Меж вечностью и веком, меж судеб,
Судебных дел и судных заседаний
Пробелов, проблесков, побед и бед.
А потому и не ищи, читатель,
Кто  здесь есть кто, а кто  туман-оглы.
Случайны  совпаденья. Век – предстатель.
Все прочее – заборы и углы.

=    +    +   

Кем  был Быленков ?  Не  был он рабочим
Он даже не крестьянствовал, и не
Был  посылаем  ясно и не очень
В ближайший космос на  стальном коне.
Он  философствовал, что было, впрочем,
Отделам кадров ясно не вполне.

Он философствовал во времена те,
Когда лишь мыслью меряли страну,
А мысль  страною меряли.  В гранате,
В граните, в гроб кидая  старину.

Кидали все. Кидали всех. Килали…
Но, с колоколен брошенные в грязь
Летели ввысь и озаряли дали –
Летим! - кричали -  долбаный карась!

Да, было  философствовать опасно –
Не  страха ради не сносить главы.
Нет, смысл в смешеньи был и всех  и нас, но
Ни всех, ни нас уж нет  в  черте Москвы.

Быленков был.  Он  вправду был философ.
Но не из тех,  кто волею Кремля
Не вызывал вопросов у матросов
Отправленного  в вечность корабля

Два корабля  на самом деле  было,
Один из них ущел  на волю волн
Второго , тонущего,  в небо  взмыла
Небесная бизань, и с нею всплыло
Земное на небесный  произвол..

Быленков не был среди тех, ни этих.
Он от старин  был долог и далек
Чему порукой было имя. Нети
Таких имен несли  и  клик и клек
И  клеммы  клятв  всех,  кто  за кдек полег.

Он  был из новых, полупролетарцев,
Хотя отец, писатель детских книг
По матушке носил фамидью . Старцев,
А те происходили  из   расстриг.
Но поп-расстрига – он не поп, распоп он
В  нем  совершился  к новой жизни сдвиг
Без кумача и без креста лег в гроб он,
Как, например, крестьянин-трудовие,
И это не считали за крамолу
Ни для учебы, ни для  комсомола.

Потом  пробил неотвратимый час.
Будил народы  Молотова глас..
Владлен, смотав на берегах  Перервы
Кружки,   вращалки, блесны,  в сорок первом
Обнял отца и вышел под свинец.
Как  под венец он шел, как под венец.

+    +    +  

Он  возвращался, предъявляя  орден
И партбилет, и  волю  мылить морды
Тем, кто по справке  отсиделся  здесь…
Но и не только…
Музыку  и спесь…
Спесь тайной  воли… 
Вагнер, Шуберт, Гегедь…
Да, да, и сумрачный  германский гений
Его коснул, как ясеня дисток.
Дух Геттингена.  Ветер и потов. 

+   +   +  

Владлен Быленков в Университете
Уча по грекам греков, жил, как ветер,
Как лист, вольнее  вольного певца
Четыре, три послевоенных года
Дышали  вправду  воздухом свободы,
Хоть кто-то скажет, что не до конца.

Но  до конца не надо.  Все  мы помним,
Чем Александр закончил,  прежле Комнин,
Чем  Кеннеди, чем  всякий,  имый  стать,
Дозволивый  на всяко дозволять  

Свобола  -  это музыка  и слово,
Любовь  и смерть, сеть, полная улова\
Грибы и травы, Моцарт и Гомер,
Не  к власти путь, не  бегство от былого,
Не  смена  вех,  не  перемены вер.

К  тому  же  расхождений  с  диаматом
Быленков не искал.  Аристократом
Себя не числил он. А дивных роз
Религии не принимал  всерьез.
Не то, что против  был. Но явь забвений
Ему сокрыла  навь Богоявлений
В  порядке  слов  здесь двойственны черты.
А смысл, читатель, выбираешь ты.
.

«Могучий некрещеный позвоночник».=
Писал поэт.  Быленкову источник 
Не  Библия  была, но Гераклит
И Энгельс,  с ним единсущно слит.
Да, годы щди, и годы неспроста те =
Он  позже  сомневался  в диамате,
Считая в нем деления некстати
Одной  двух материализмов стати..

Он видел круг миров, где нет конца,
Нет цели, нет начала вечных звений.
Он сам был там, и так  его же гений
Ему его не открывал лица.

Лицо  всегда  до  времени сокрыто,
А время  есть  сокрытое лицо
Имен, времен,  Тартарии  и  Крита
В  немых  глазах  грузинки Мацацо.

Так!  Сколько глаз после войны на рынке
Центральном  промелькало в те года…
Быленкова  окликнул кто-то «Сынку!»
Он обернулся. Никого.  Звезда
Сияет красная на переходе
В метропровод. И никого. Народ
Бежит-снует о тридевятом годе.
О Перекопском взятии  поет.

Быленков  улыбнулся.  Этот оклик
Он слышал в детстве. Это был отец ? 
Нет, не отец.  Кто ? 
Пустельга, дымок ли
Над озером, где город Повенец.


+   +   +  

Иначе ль, так…  Бежади дети, даты.
Светился  Кремль,  и рядом  ГУМ-кристалл…
Быленков стал  звездою диамата,
Сам не заметив, как он ею стал.

А  дальще  площвдь Старая темнела,
Решали там. Но кто-то иногда,
Бровь приподняв и как-то так несмело
И вяло толк сбивал  вопросом «Да?»

+     +    +     

Читатель, не о том  сия поэма.
Здесь не Павленков и не  ЖЗЛ.
Былекнов  не  намек, Быленков – тема
О том, как  мира  ум  восстать посмел
Сам на себя, насилья  мир  разрушив\
До основанья, а затем….  Зачем ?
Нам не дано предугадать, а души
Суть  дань  совсем не этим и не тем.

+    +    +

Гавана. Фестиваль.  Фидель.  Быленков
С  флажеом  СССР.  Он чуть поддат.
С ним рядом русская  студентка Ленка,
Кубинская  студентка Каридад
С кем быть ему ?  С  обеми, конечно…
Причем, немедленно и  вне времен!
Люблвь – огонь, , огонь  пребудет вечно.
Самой материи есть свойство он.
А у  материи  конца ль,  начала
Нет. Здесь он это понял. У причала
Они  стоят.  Их переукачало –
Елену, Каридад, Владлена. Сон…
Сон наяву,  в дадонях махаон

Так!  Ксть любовь -  огонь по Гераклиту,
Он обоюдоостр, и он – война.
В нем  смертные и   боги  равно слиты
( не Бог, а боги,  что  марксисту  плиты
Краеугольные и письмена)
В единоимена и времена

Дее  равные, две разные подруги…
Но…  То  Гавана, Запада черты
В Москве  все  возвращается на круги
Отмеренной  моральной правоты
Арманд Инессы  стерлися черты.
Топи  в  «Столичной»  мужески порывы!
То дождь, то снег. Ну да, порою  срывы…
Но остается  мысль. Ея цветы.

Он  понял:  мысль  извечна,  и  вот в  этом
Он  расходился  и  со Старой, и
С коллегами  Она  не  скоротечна,
И не  от  нерввных отблесков. свои
Она несет истоки огневые
Едино  с  основанием ея.
Все остальное – только роковые
Перераспределенья Бытия.


Да,  пролетариата  поколенья
В истории  есть цвет,   акме мышленья
Да, мысль – огонь.  В нем  зреют  имена
Жреца, бойца,ловца. Нго орудья
Одноименно  Эрос и Война
Людей с богами. Боги – те же люди.
Взаимной  гибелью их жизнь полна.

«Но Ленин  признавал основой атом,
А не огонь» - не самый по уму
Из них  последний  разъяснял ему
Куратор  Старой  площади,  имевшй
Авторитет  не  только  посреди
Своих, но у седых научных певчих
И даже у француза Гароди.
Он также   объяснял  - спокойно, тихо,
Что есть причинно-следственая  нить
Как всеоснова снов, лищь ей хранить
Начало и конец, и  с Вами лихо
Не  нам, Владлен Васильевич, будить.

Им возражать  ?  Откуда эта  странность
Искать во всем начало и конец ?
Из  Библии ?  А как же их  сохранность,
Стерильный, вечно мятный леденец ?
Не лучше ли с позиции марксизма
Признать  хотя  бы  в  виде механизма
Двух  парадигм, ну, или психодрам…
Есть круг и линия,  Они  издревле.
Есть Махабхарата, есть Авраам.
По кругу все у бабушки в деревне.
По линии  соседка  Мариам
Борисовна, из Гнесинки, как в храм
На кофе  прерываяся едва лищь,
К концу времен   таинственно  ведет
С учениками   вдаль  стремленьем клавиш
В этюдах Черни распорядок нот.

Религия ?  Октябрь закрыл страницу.
Да, Бога нет.  Но, приглянись, и вдруг -
У тех, кто выжил, столь же разны лица:
Меж Фуделем и Лосевым граница
Опять все та же: линия и круг.

+   +   +  

Мышление  -  огонь.,  огонь -  мышленье,
И это все  материя., во всем
Повсюдувечносущая, при всем
При том и неуничтожима
И неуничтоэаемо держима,
Когда свои восходы и режимы
В себе удерживет, и вполне.

Но кто же все же дал ей  свойства эти ?
(Быленков хмыкнул – вот он, геморрой…)
Что подразумевает на планете,
Да и вокруг планеты  этот рой
Круговращения ?  Или все  иначе ?
И,  значит, диния…  Ог…  Света
                                         …  к плачу… ?
Все  ж Бог ?  Нет, только  вечная  задача.
И вечный  круг. Все линии  впридачу
Навязывает буржуазный  строй.

Вот, кстати, вам и сущность атеизма.
Всего лишь круг. Иного не дано.
Но те, кто хочет силой…Нет, оно
Не верно и не  обусловлено.
Кто верит – невиновен.  Род, харизма…
Все это  родовых корней полно
И даже Марксом не отменено
Насилье здесь вполне обречено.

(  окончание  далее)

+ + +

ПОЭМА

(окончание)


+    +    +   

Повис  над рельсами зефир.
Едва-едва  гудит клавир.
Опять все тот  же Доницетти.
В  поселке вновь  и вновь  его
Играли  вдоль  и  вдрызг  всего
На день Руси  Тысячелетья.

А,  значит,это было,   бы-
                                           ло,
                   было, коли да кабы
Росли  грибы  бы  вдоль железной
Дороги, в огороде, где
Лишь  огороди  по гряде
Ну совершенно безполезны


+    +    +

Четыредесять лет вперед
Без  четырех  Крым. Год  на  год.
Последний  век чреды грядущей.
Наш  Гончий  в  реку  входит  вброд.
Заканчивая оборот  ?
Последний  -  значит, безбород,
Безросписен,  безволк, безрод,
Изгиба  в  холке  не  имущий. 


+   +   +  

Кумир,  Земир. Ночной  зефир.
Cейчас  - похоже на  чифир.
Тогда  еще огонь  и море
В  опоре  и взаимном  споре.
Тогда  еще  была вода.
Еще ходили поезда
В Москву в любую  непогоду.
От Балтики  летел состав.
В  озерах,  вовсе не  устав,
Мелькали, как  полуустав,
Гряды, изгибы, гады, годы.
И Питиримск-Волоколамск,
И вдруг  зачем-то Нижнекамск
(Да, надо ж  так примститься  сброду),
И  Новый  Иеросалим уже,
И Снигири, и Дедовск…
                               Лже-
Состав  уже  гремит по ходу.


+   +   +

И  все  ж…  Тогда,  в поселке  дач-
               ном  был  много нам удач,
Любовных,  явных,  тайно,  сходно…
Марина милою  была,
И отражали зеркала
Речное рондо -  рялно, родно.

…………………….
……………………..
……………………..
……………………..


+     +     +

Потом уж  все  иначе шло.
Потом  уж все иначе было.
Мелькнуло  ль  счастье и ушло,
В  иное  что перетекло.
Но  все, что было, то  могила
Не  повторяется беда
Никак,  нигде и никогда
А  если  все же ?  Ах,  ну  да.
Уж  полночь  Борману  пробила.


+     +     +     

Что сон ?   Что песня ?  Зеркала ?
Любовь и кровь  и все дела ?
Мара  морей  минует мимо
Что означают купола
На память Иеросалима ?
Ну  да,  поэма. Будто  бы
Был Патриарх,  была свобода…
Ах, это сладостное  бы
О  вероятности судьбы
Иной у  русского народа… 

Народ…  О чем они  кричат
И  философствуют  булатом ?
Убит, убит,  убит… - все  чат,
Все рождено галлюцинатом.
Народ есть вечный кокон,  сон,
Предмировое  Онаон
Преждерожденный  первоатом.

Кто  ж  выдумал  ему,  когда,
Мечты, что как  бы  изначальны ?
Топил Добрыня города,
Топил  суда Ильич печальный
Исаич  тоже  приложил
Свое  брадатое  мочало…
За всем за сим  «Чтоб ты  так  жил» -
Оно одно, одно звучало.

Да, это именно.   Оно
Иль  тоже  нет ?  Иль тоже  мимо ?
Февраль.  Открытое окно
Для  вести  Иерусалима.
Будь стар  ты, нов ли, пой наон
Или партес  - все  буре  в  тон…
Тебе  судья лишь  Гедеон
Раавой  Русь-эрец  хранима.
Есть Пантократор.  Нет  Царя
Нам  Узурпатора не  надо.
И Космократора не надо.
И Автократора не надо
И Иллюстратора  не надо.
И Терминатора не надо.
Не надо, ничего не надо
У алтаря, у алтаря!  

Но,  разойдяся  с  площадей,
Мы, как  бы  вскользь  сказали как  бы
И вся  грамматика  идей
Перевратилася  в  мукакбу
В макумбу,  в  вуду,  в  мудуду,
В  кумыса  конского  коренья
И  в  сказочное  «Ей, гряду!
Последнего  стихотворенья.

О, сердца вещего  струя,
О, серлце  полное тревоги,
О,как ты бьешься на пороге
Как бы двойного бытия.



+      +       + 

                                                                                                                               п
Про  Новый  Иеросалим
Была  поэма неудачей
Писавший не был нефилим
Не   по нему была задача
А Никон кем был ?  Кто к  нему
Прикладом  в кедлью постучался,
Какие  письма  и к кому
Подписывал  и  отмечался ?...
Писавший,  больше не летай.
Пускай умолкнут  суперструны,
А  ты,  читавший, почитай
Про  ссору  Митры  и Варуны.

+   +   +     

- Так  Вы  что, тоже  о весне,
О сне, о  муромской сосне,
О сказке, Вас коснувшей  былью ?
-  Ну да,  о  сне,  скорей о  сне.
О  Третьей  мировой  войне,
Которую  мы  все забыли.
-  Как так ?  Она  же  впереди.
Босфор не  взят. Царя  не жди.
Все  скользко. Сроки не  пробили.

-  Она давным давно прошла .
Не  помните ?  Ее забыли.
И Царь уж  был, Москва была
В слезах и  снах. Колокола…
И  мы  уже  в  Царьград  входили.

Он  вдруг  свернул  лицо назад.
Его  сверкнул затылый зад
На солнце,  ибо  лыс был  весь  он.
Пыталась по стеклу  оса
Пробиться  тщетно в  небеса.
В  окне  мелькали грады-веси.

Он  дальше  ехал вот такой. 
Свою коньячную  рюмаху
Он оборачивал рукой
Через плечо,  и  вот,  с  размаху
Ее  впускал,  как  дидаскал,
Немного  окропив  рубаху
И,  странно дело,  но оно
Казалось ровно  все  равно.

-   Забыли всё ?  -  Он вдруг  спросил
Вдруг показалось,  он  без  сил –
Вы  вправду  это все  забыли ?
Не  надо только на  абы
Ведь  либо жили, либо бы…
Эх, если  бы  да да кабы…

Но  мы  уже  за  это пили.

-  Кто  ?   -   Были муж, его  жена,
Ея  сестра,  их  всех волна,
Соседей  куча  у  окна,
И сказки общие, и  были.

Да, вот еще. Там был один
Какой-то странный  господин
Тогда  товарищ.  Был  однн.
В  смысле  один.  Не  без  седин.
Все  улыбался непреложно.
Всплывает вот  из ничего
Фамилья  странная его –
Семизалупенко,  возможно.

Настала  полночь.  Били в ночь
Прикладом в двери.  Встала дочь.
Взяла  бокал,  влила отравы.
Чуть пригубила.  Вышла прочь.
Пешком пошла  до  переправы.


+   +   +        

«Вот-вот.  Вот в  этом  смысл,  вот- вот…
Не попадает  год на год.
А смысл иной  не проканает.
Судьбу Жиронды  и Горы
Решают вилы-топоры,
А  почему  летят миры
Всегда и только в  тарары,
И до  сих пор никто не знает.

И  мы не будем  здесь  про  то,
Кто прав, а  кто  лишь конь в пальто.
Аминослав  и  Сурукто,
Каценоглу,  Инлрон,  Острище,
И  Рулоакр, и бен Хазан –
Един обман,  един  фазан.
Все эти  сказки для  пейзан,
Просвищет на могиле нищий.

Но  дель  не в этом.  Не  ищи
Ни  прапращуки, ни пращи.
Все – или  так, или обратно,
И  Миротавр, и Мор-глава
Сверхагадически  елва 
  ли не  инаковероятны».

Так Костомаров говорил,
И Мохнорылов говорил,
И  Трупострупов говорил,
И Широпаев  говорил,
И  Брюс,  и Стросс, 
И  Бланк,  и Бовин.
И  повторяют  поезда
По день  по  сей  сии  всегда
Слова-права  про нет и да
Качая годы-города
И дискурс весь  али-дада
И  безлюбовен и  безкровен.

Об этом пишет  В.Коровин.


+     +     +          

Невесть зачем, куда  -  не  весть
Звезда  к звезде нисходит взглядом…
Конца  единой  плоти  несть.
Они от детства жили рялом.
Каток,  поток, собачий круг,
Коньки, носки,  собакодраки,
Без  всяких сдвинули порук
Все  их секреты, руки-раки,
Четырнадцатая весна
Уж их  застала  онона.

Святыми  не были они…
Порой  надолго отплывали
На  край  далече…  Годы, дни…
Но  неизменно.  Вновь.  Трава  ли,
Листва ли, птицы  ли, цветы.
И вновь, и  снова. Я  и  Ты.

Еще  в Румянцеве  он жил.
Да, да,  в поселке том  у  края
Отца  уж  старости кружил 
Самум, но все-таки свежил 
Лищь  сад,  где  батя  в  образ  рая
Посев  посеяв и  присев
Все  любоаался на  посев
Любой  весной  возле сарая,
Егор Егорович, Герой
Еще  Союза, в  горний  строй
Пророчил  сына,  Снег, походы,,
Сын пацифистом не был, нет
Но  он  в  искусствах видел  свет.

В  те  годы  счастья  и   тумана
Она  служила  у  Царя.
Он не  служил, писал романы.
Царь  появился вдруг.  Заря
Была  мгновенною и рваной
Босфор.  Начало  декабря.
Простившись на века  с  нирваной,
Без  слез,  без  страха,  не прося
Все хоронили всех и  вся.

А  через  год пошли  парады,
Богослужения, награды,
Он тоже ездил  в Цареград,
Стоял  под сводами Софии
Партесом пел катавасии,.
Писал  роман  «Державин рад…»


+   +   +   

В  тот год,  зимой, царьградский  сон
Их вновь  соединил у  моря
Позором не был страсти звон
Все  было  решено  навскоре
Она  ждала венца,  и он
Уже, казалось, был не в споре.

Через  нелелю  во  свое
Сверхбытие  им  путь  под своды…
В  тот  день  он  сильно ждал  ее.
Она его ждала  все годы.
Что  было  -  тоже…  но…  Свое,
Свое… не  вышнее,  не  воды
Живой  Реки, не  Пир  Вина.
А  Пир  и  Долг  одно…  Она
Она хотела несвободы.
Припоминая,  что  должна.
Что  Бытие  - очаг  Исхода.

+   +   +

Она спешила.  Все  дела…
Того-сего,  Тра-та-ла-ла…
Внезапно  в  Павшине сошла.
Поправив челку,  прибрала
Сам-бровь косметикой  нехитрой,
Остановилась.  Как пчела,
К  шоссе взвилась,  точней, взвила
Ее  рдяная  взвесь  in vitro

Она  пересекла шоссе.
Перебежала к  буеракам
Оврагам,  перелескам.  Все
Кто  жил здесь, были  к местным дракам
Привычны  Ныне  тихо. Но
Как бы  куда-то. Как  окно.

Она  чуть  улыбнулась. Взгорок.
Торчок  железный за  торчком.
Колючки  проволочной  морок
Не зацепиться  б…  Все  пучком.
Там речка.  Некогда  Гремучка,
А ныне  местная вонючка,
Заросшая лишь ивняком.
Ах  ива, ива, Дездемона,
Офелия…  Нет, Добросклона…
Три  дня уже гнетет  карман
В  плаще  языческий  роман.

К ней сзади  подошел  Соловый,
В том  ракурсе, что Соловьев,
Пять  раз  в  бегах,  три  раза  вдовый,
И всякий раз  вот это -  ров,
Тень перелеска, тучи птичьи 
Вонючий  сульфур приграничья.

Чуть  дрогнув,  чуть  на склон  взойдя,
Она глаза  закрыла. Он  же
Встал  перед нею, словно  должен
Вернуть ей  денег и дождя.
Достал  -  да, да, майор, вот это  -
Ударил ниже живота,
И окропилася  планета,
Как  тот и те, как ты и та.


+    +    +  

- Бери шинель, пошли домой –
Мне утром говорил  немой
У  железнодорожной  кручи.
Он был не наш, не их, не мой,
Он слушал тучи -  тот немой,
И  слушал тучи,  слушал тучи.

+     +     +   

Так  мы сидели, говоря,
Что не заря горит, горя,
Что все зазря,  что не зазря,
Все повторяли, повторя-
   ли, повторяли,  повторяя-
       ли, повторяли, повторя-
           ли,  повторяли, повторяли.

Мы  повторял,  повторяя… -
ли повторяли, повторя=
   ли  повторяли –
         ловторяя-
             ли, повторяли, повторяли…
Что  вси  и вся  сие  труха,
Пути сухого  сушь-соха…
Идти,  шептать «Купиль-доха»
Осталось…  Только  не зазря ли ?

Но  где  труха,  там Троерух,
Аквамарин, как  море, сух
В челнах  Еленв ли, Марины
Совы  же имя  София,
И Сам  наполнен по края
В  Нея влия  века-старины. 


-  Нет, не зазря -  мы повторя-
     ли, повторяли,  повторя
        ли, повторяли,  повторя,
Что не зазря,  нет, не зазря,
Ни  гул  Ни  взмахи   Пустыря,
Ни тишина Нетопыря,
Ни вождь, ни дождь, ни Доницетти …
Невероятно, но Оно
Идет на ны  с  платформы  Дно,
И  опускается на  дно
Больничное, где умер  Петя.

Он  умер. Царствие  с Небес
На них, на нас,  на лис, на лес,
На вероятные пределы
Нисходит,  восходя  везде. 
Как  музыканты  на  воде,
Летают волки по  байде,
И  нету  дела, нету дела,
Что умер  Петя, и нигде
Все нету  дела, нету дела.

Да,  нету … Именно  вот  так,
Не нет, а  именно вот нету
Все  = буерак,   буряк,  барак - 
Ни  смять, ни  справить песню  эту,
Когда  в поселке жгут листву,
И чьи-то думы  на плаву
Уходят  вплавь  за  даль удела
Удела  нет -  вот  в  чем  все дело.
Ни в  небесах, ни  на воде,
Ни даже  на Чигирь-звезде
Что умер  Петя,  нет, нигде
Все  нету дела,  нету  дела.


2016

УВЕДОМЛЕНИЕ

Уважаемые  посетители  моего  журнала!


Мой  сайт  "Литературно-художественные  страницы  Владимира Карпца"  (см.  впереди)  более  не  работает.

Что там размещают,  принадлежит  не  мне,  и  я не  несу  за  это  никакой  ответственности.

На самом  деле  сайт  сильно  устарел  -  как содержательно,  так  и  технически.
Уже сейчас  почти  все  его  материалы  переведены на друг иа другие  страницы,  в  основном на  "Стихи.ру" и  "Проза.ру".  Соэдание  нового сайта  в будущем  возможно.

Адреса  основных  публикаций  размещены  здесь.

Журнал,  естественно, остается.


СТИХИ,  ПОЭМЫ,  СТИХОТВОРНЫЕ ПЕРЕВОДЫ



http://stihi.ru/avtor/sabbaka

ЛЮБОВЬ И  КРОВЬ.   Роман



http://www.proza.ru/2015/05/24/1917

КАК  МУЗЫКА  ИЛИ   ЧУМА.  Роман


http://www.proza.ru/2015/05/24/1949


ЗАБЫТЬ-РЕКА  Повесть.


читать повесть
http://www.proza.ru/2015/05/22/1349


РОМЕО  И  ГАМАЛЕЯ   Повесть  (1998 г.)



http://www.proza.ru/2016/02/07/2497

ГИММЛЕР   Повесть




http://www.proza.ru/2015/05/22/813




С благодарностью за размещение в ЖЖ

az118

+ + +

САМОЛЕТ,  МАРИНА,  ТЕНЬ  БАЛЕТА…



Приснопоминаемый  полковник,
Дед Володя,  кличка  Крокодил
Как  расскажет всякий   уголовник, 
С  пушкой  на  воров  один ходил.

Марьиною  рощей порожденный.
С детства  бил шпану  и бит  был  ей.
Потому  про  путь,  ему  сужденный,
Кроме  МУРа, не было идей

Был  при  том любитель  «Илиады».
В  подлиннике.  Странная  черта,
Согласитесь, паче  для  баллады
Про   среднестатичного  мента

И  при этом сам  в каком-то  роде
Скиф  ли,  варвар ,  эллин ли,  вандал
Ахиллесовой  пятой  Володя
Словно  грек  аттический  страдал

Не  боялся  замерзать  в болоте,
Херил  Смерть Легавым От Ножа,
Но  летать  боялся в  самолете,
До  последней  дрожи-виража

Нет, не  взрыв  на высоте  полета
Был причиной  ужаса его
Он  боялся, что возьмут пилота
В  плен, а  с ним  Володю самого…

Кто ?  Конечно, инопланетяне,
Что  глядят на нас  из темноты,
Чье  в ночи  фигурное катанье
Не мытьем, так  катаньем на  ты…

Перехватят  ли,  возьмут  на  волок
Инопланетяне  экипаж,
Все одно  -  с откоса  в  мартиролог
Сумрачной  истории пропаж…

А летать  немало  выпадало,
И  во Внукове его всегда
Выводили  под  руки  с  вокзала,
Говоря,  что  горе не  беда.

А  потом, в  машине,  выше  меры
Добирая, гордый,  что  живой,
Наизусть  по-гречески  Гомера
Он  читал с подъятой головой.

А  еще  он  жил  в  Большом  балете,
Не преувеличивая,  жил –
Сколько  дам знавал на  этом  свете,
Были  все  балетных  вен и жил.

Так и жил -  в  подвалах и  кулисах,
С  вечной  пушкою под  пиджаком,
Вечно он  кадрил   лису  Алису,
Жестко  игнорируя  партком.

Чтец  Гомера,  фат,  любовник  розы,
Пораженный  странною  судьбой :
Балерины,  уголовный  розыск,
Страх  пред самолетом  роковой…

Ох,  уж  эти  были балерины,
Ох, уж это  вечное   ла-ла,
И  жена последняя  Марина
Тоже  балериною была.


Правда,  из массовки,  Впрочем, лучше
Так,  чем  вечный с примою  обвал
Зла любовь  последняя, что  Тютчев,
Кажется, единый  понимал.

Годы  шли.  Старел.  Но вот  про Бога
Все откладывал он, говоря :
«Мало ли  мне  париться  здесь,  много,
Хватит  моего календаря…»

Верен  был пословице  старинной -
К  Богу  вечером  пойдешь,  душа…
Но  внезапно,  ночью, под Мариной,
Сердце  в  яму рухнуло,  спеша.

Провожали выстрелами  в  воздух,
Водкою  и  гимном.  Только  вот
Над  погостом,  ночью,  небом  в  звездах
Делал  круг  за  кругом  самолет.

А  с  утра  здесь  рядом,  у  витрины
Били  в  лвери,  буйно,  как  Борей 
Двое  трехметровых,  и  Марина
На  пуантах зябла у  дверей.

А еще  подальше,  возле  талых
Набережных,  взмытых  на  волнах,
Сам  Володя  у  машины  ждал  их
В  синих  тренировочных  штанах.

Кто  они ?  Чуть выше,  чуть короче…
Оба лва  не  бритые вполне.
Многовидно  населенье  ночи
Пребывающее  лнем на дне.…

Пребывающее. Пребывая
При-бывая.  В  ночь из ничего.
Забывая  это  За- бывая
То  и  это, это  и  того.

Сколько  их,  ушедших тьмой  в те  нети,
В  те  тенета, в  тени  те,  в  те  не…
Много, друг Горацио, на свете
И  не  снилось  никому  вполне

Только  вот  в    помине  ни  в  природе
На  кладбище,  где  цветет  ранет,
Нет   могилы,  нет  нигде  Володи.
Ни  Марины-балерины  нет.

Где  они ?  И  были  ли  вообще-то ?
Все  тщета. Гремучее ведро.
Самолет.  Марина.  Тень  балета.
Сказка про  полковника   УГРО

Говорят, что  он,  Володя,  вечный.
Кто же  знает, что есть вечность,  век…
Странный  человек он  был,  конечно,
Ну, а кто  не странный  человек…

Сколько  нас,  в Отечестве  бездомных
И  бездонных -  красная  руда…
Вышних  троп  не  счесть,  не  счесть  и  донных.
Дивен  Бог,  и горе  не  беда.





КОЛО          


Он  везде  и  нигде  -
разговор  на звезде.
Вопрошает кабила  кабил: 
-  Ты ответь  мне,  о, ба,
Кто  у  женщины  ба –
Кто баба или  тот, кто убил ? 

Ба  молчит.  Ибо   ба
Глух  и  нем как  судьба
И  не  слышит кабила кабил
Баба  есть.  Есть  баба.
Есть  один путь-арба,
Его ба,  убивая, пробил.

- Ну, так  взявшись  за гуж,
не  тужи, коль  не  уж,
коль  сам-ключ в  колыбели забыл,
но  скажи, Гиндукуш,
кто  у  женщины  муж –
тот,  кто  муж  или тот, кто убил ?

Расплывается  ночь.
Карфаген ея дочь.
Карачун  как  археодебил.
-  Но  ответь, Кара-сын,
кто  у женщины  сын –
тот,  кто сын,  или  тот,  кто убил ? 

Есть у  женщины  та-
йна  от  губ  до  хвоста :
дескать, баи  любили  кобыл…
Но  ответь,  Казем-бей –
кто любовник у  ней –
кто любил  или тот, кто  убил.

Кто убил,  тот  и лю-
бил:  он  Ладо  и  Лю-
ли-лю-ли  эту  Лейлу-ла-ла

Так  проснудся  подлунный  Кондратьев  Дебил,
жеребенок могил,  он  и  впрямь  позабыл,
сколько  их  он  во  сне ль, наяву  ли  убил,
разбивая  о  коло  кола.

+ + +

ПРО  ЛОПАТУ     



Вот  так  и  жили: cпали  врозь,
а  дети  были  -  на  авось -
и  нерушимой  мнилась  ось,
сводя  Курилы  и  Карпаты,
и  это  было,  было,  бы-
ло,  было,  хоть  и  на  абы,
и  лаской  теплились  гробы
всегда  целительной  лопаты.

- Мы не рабы, гробы не  мы -
Так  от  зимы и  до  зимы
мы  пели  в  школе.
- От  тюрьмы
и  от  сумы  не затворяться,
бежать за матушкой  Кузьмы
чрез  горы,  горе  и холмы
и  в  каждом круге  повторяться.

Но  нет, не  повторится день.
ни  ночь, ни прочая  гребень,
а  повторится  только  тень.
за  тенью  мчавшаяся  мимо,
за  ней еще одна,  за  ней
еще…
          Седлайте же  коней! –
Оно одно неповторимо.

Седлайте!  Только  не  туда,
где  вдрызг  обещана  звезда : 
не  стоят  боя,  ни  труда
ни  ваш  Париж,  ни ваша месса.
Тройной  трубой  на бой  трубя,
ни  за отца, ни за  себя
не  отрекаемся  любя,
по слову  странному  тебя,
послевоенной  поэтессы.

О Мамлееве

ХОД  К  ФОМИЧЕВЫМ



Россия не принадлежит «мировой цивилизации». Поэтому русофобы правы. Но только тогда, когда они говорят до конца, до предела.

Так, как говорит о Мамлееве русский - именно так - русофоб поэт Алексей Широпаев.

«Мамлеев - это следующий шаг после Достоевского. Шаг, который Достоевский не мог или не хотел сделать. Мамлеев - это Достоевский после Гулага, после опыта массовых убийств, коммунального ада и советской "бытовухи". После опыта советского расчеловечивания. Совок содрал религиозно-культурные покровы, обнажив бездны и пространства, которые Достоевскому и не снились. Вернее, именно снились - а Мамлеев их увидел. То, что для Достоевского было предчувствием, для Мамлеева стало реальностью, явью нави. Именно Мамлееву, а не Достоевскому, открылся настоящий русский тип. Это тип пограничный лишь внешне, на самом деле он - запредельный. Именно Мамлеев открыл Россию как некую опасную, экстремальную зону, воронку-бездну, само приближение к которой искажает все пространственно-временные связи и психику. Россия Мамлеевна - это земной ад, послание бездны, голос из Ничто. Если поверить Мамлееву, что мир создан Крысой с целью мучить людишек, то Россия - центр такой вселенной, главная ставка метафизической Крысы.

Мамлеева можно считать русофобом, Мамлеева можно считать супер-русофилом, но все это не то, мимо. Важно другое: совок выдал конечный тип русского человека, открыл его метафизически, а Мамлеев познал этот тип. Познал настолько, что русских смело можно называть мамлеевцами. Мы все мамлеевцы в большей или меньшей степени. Скажем, Путин - абсолютно мамлеевский тип, и внешность соответствующая. Его рассуждения о "сакральном Крыме" - абсолютно мамлеевские. Представьте себе Путина в майке на общей кухне, а лучше - тихим, безликим обитателем коммуналки, время от времени что-то бормочущим о традиционных ценностях, глухо разговаривающим за закрытой дверью своей комнатки с некими сущностями. А потом однажды приходят менты и выясняется, что парень-то - серийный маньяк.

Достоевщина - это всего лишь предбанник мамлеевщины. Россия - это мамлеевщина. Мир - это мамлеевщина, а в центре его млеет мамка-Россия. И даже уход Мамлеева выпал на самое мамлеевское время года - позднюю, сыроватую, депрессивную осень, когда опавшие листья, кажется, источают запах тлена, тайных захоронений, невысказанный ужас, жуткую бытовуху бытия. Точнее, небытия»

Все дело в том, что есть две русофобии. Одна предполагает, что русского можно все-таки «сделать человеком» - через «рынок и демократию», люстрации, толерантность, кормление хамоном…. Другая трезво понимает, что «Россию надо упразднить» ( А. Широпаев).

Поразительно совпадение с «Новогодним» Марины Цветаевой, обращенном к Европе, к Германии - в лице Райнера Марии Рильке.

… Связь кровная у нас с тем светом:

На Руси бывал - тот свет на этом Зрел….

Настоящая, глубинная русофобия - страх «этого света» («бытоулучшительного»», по выражению преп. Серафима Саровского ) перед «тем» - огнем поядающим - на самом деле этим же. Это панические письма князя Андрея Курбского к Грозному Царю, спокойно объясняющему о спасительной миссии ужаса.

Приходится говорить о Широпаеве. В последнее время он всех более говорит о главном. О бездне. Значит, говорит она сама. Широпаев всерьез становится «философским агентом» Смерти. Причем «смерти второй», наступающей тогда, когда нет исцеления. В том смысле через страх и ужас, пытку и «смерть первую». Здесь уже не важно, на чью сторону встает «кто-то» - каждый должен доделать до конца свое дело. Потом, как мусор, будут выметены те и другие.

Слово «небытие» произнесено Широпаевым - в связи с Мамлеевым. Теперь - о Мамлееве.

Мамлеевых как бы два. Или действительно два. Мамлеев «Шатунов» и Мамлеев «России вечной». Посредине - «Судьба Бытия».

Червивое, изъеденное дырами пространство окружало ее со всех сторон. А изнутри точно подкатывались к горлу черти. Это было так странно, что ей не пришло в голову ни встать, ни звать на помощь. На минуту у нее мелькнула мысль, что она наоборот, выздоравливает. В комнате было чуть светло. Вдруг она увидела в полутьме, сквозь боль и реальность, что половица в углу медленно приподнимается и чья-то громоздкая, черная, согнутая фигура вылезает из-под пола. Хотя сердце ее заколотилось, она не вскрикнула, словно этот человек был лишь продолжением ее безмерного, предсмертного состояния. В то же мгновение, червивое, в дырах пространство скомкалось в Лидиных глазах и молниеносно вошло в эту фигуру, которая теперь осталась единственной концентрацией Лидинькиной агонии, одна в комнате. Федор, словно прячась от самого себя, подошел к постели и сел на стул. - Попасть надо в точку, попасть, - думал он. - Чтоб охватить душу. Омыть. Только: когда смерть... смерть, самое главное, - и он тревожно, но с опустошением, взглянул на Лидиньку. Та смотрела на него ошалело-изумленно. - Не балуй, Лидинька, - тихо вымолвил Соннов, притронувшись к ее одеялке, - не дай Бог прирежу. Я ведь чудной. Поговорить надо. («Шатуны»)

Это - хаос. Из него рождается - сквозь Смерть - «Поговорить надо». Слово. Логос.

Федор рыл ход к Фомичевчым.

Это Слово маньяка-убийцы («Вритра-хан», убивающий змея) и Слово философа, «Рачителя Мудрости».

«Бытие содержится в Божественном Ничто в своем непроявленном, скрытом, потенциальном состоянии, и Божественное "по ту сторону бытия" и Божественном.

Бытие составляют Метафизически Единое, образуя одну и ту же "природу" Бога. Ибо в Боге нет дуализма, а, напротив, метафизическое единство. Он един по своей "Сути".

Бытие есть то, что тем или другим путем знает о себе - ибо даже ощущение является знанием о себе. Очевидно, что полностью мертвого, бессознательного на сто процентов бытия не может существовать как бытия, ибо то, что абсолютно мертво, не знает о себе и не есть бытие. Вместе с тем в Бездне, в транс-тьме принципа самосоотнесенности (принципа бытия) не существует. Все как бы становится потусторонним самому себе. Эта полная потусторонность по отношению к самому себе (абсолютное отсутствие имманентности) и означает, кроме прочего, отсутствие бытия, и она определяет новый принцип, принцип Ночи.

Однако, если говорить об общих мотивах, т. е. "почему" бессмертное Я "хочет" уйти в Ночь, то это может быть вызвано также особым посвящением, которое открывает "Глаз в Бездну" и дает потребность в истинно-трансцендентной жизни, разрушающей прежние принципы, основанные на идее реализации…

Остается теперь сказать несколько слов о том парадоксальном существе, которое вступает в "контакт" с Бездной, т. е. о существе Последней доктрины (которое может быть в некоторых случаях "человеком" - конечно, только с внешней стороны). Это "существо" одновременно включает в себя и абсолютную полноту, и абсолютную лишенность, и волю к "смерти", и безмертие, и вечную самосохранность, и риск "самоуничтожения", и абсолютный нарциссизм, и попытку выйти за Себя, и Бога, и "Анти-Бога" - это "существо" подлинный парадокс парадоксов, и даже сам факт его существования может быть как бы поставлен под вопрос, ибо в своем важнейшем аспекте оно выходит за пределы Реальности, за пределы мира Абсолюта. О большем трудно говорить, ибо Последняя доктрина не продолжает Традицию, а оставляет ее, сохраняя в то же время ее, но где-то в стороне как первый инеобходимый этап… («Судьба Бытия»)

Через Слово-Логос Мамлеев «выходит» к Христианству, Православию, каковое для него (прошедшего к тому же совершенно профессиональное, академическое изучение индийской ведической философии) есть выстраданная судьба России и ея Призвание.

В основе мамлеевского «Русского Христианства» ( не как догматической религии, а как «Богомировоззрения» ) -знаменитые есенинские строки:

Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте родину мою

Сам Мамлеев понимает это таким образом:

Россия здесь и цель, и осуществленная реальность одновременно: в ее видимом бытии есть, кажется, вся ее тайна, не нуждающаяся в какой-либо исторической реализации, ее надо только видеть, понять, а с другой стороны, в ней видится нечто иное, что не под силу никакой истории, о чем можно говорить только в терминах космологической реализации, в терминах Вечной России». А «…во Вселенной должны существовать аналоги «земной» России. Обобщая, вот эту Россию мы и будем называть Космологической Россией (или Космологическими Россиями, вариациями Космологической России)

«Зазор» между есенинским стихотворением и собственно Христианством, особенно ранним, апостольско-керигматическим, вселенским, аскетическо-левым очевиден. Это Русское Христианство. Но если оно перестанет быть таковым, оно перестанет быть вообще, и как Христианство тоже. Так горбачевский «чистый социализм», пережитый Мамлееевым в его собственной судьбе, перестал и быть социализмом, и быть.

Убедителен ли Мамлеев - историософ, Мамлеев = идеолог ? Наконец, как христианин? Да, убедителен потому что Хаос у него в конечном счете на стороне Логоса (как у Достоевского, Тютчева…)

Но - при этом - вновь - «Новогоднее»

Сколько раз на школьном табурете: Что за горы там? Какие реки? Хороши ландшафты без туристов? Не ошиблась, Райнер — рай — гористый, Грозовой? Не притязаний вдовьих — Не один ведь рай, над ним другой ведь Рай? Террасами? Сужу по Татрам — Рай не может не амфитеатром Быть. (А занавес над кем-то спущен… ) Не ошиблась, Райнер, Бог — растущий Баобаб? Не Золотой Людовик— Не один ведь Бог? Над ним другой ведь Бог?

Это может быть понято только через Того, Кто именуется у св. Дионисия Ареопагита как HYPERTHEOS апофатического богословия. А историческая судьба России выступает как ея катафатическая судьба.

В калом-то смысде можно относить «систему» Мамлеева к описанному в книге А. Г. Дугина «Мартин Хайдеггер: последний бог» (М, 2913) «открытому платонизму»

В семидесятые годы прошлого века советский философ Эвальд Васильевич Ильенков ((1924-1979) предпринял попытку создать на основе «марксизма-ленинизма» своеобразный советский «закрытый платонизм», более близкий к самому Платону. Сам марксизм для Ильенкова, конечно, как и для всей советской философии - язык, он выбран как неизбежность - мог быть и другой. Место же платоновской «Идеи Блага», закрывшей у Платона Бытие Сущим, у Ильенкова занял «Мыслящий разум».

"Формы более высокоорганизованной, чем мыслящий мозг, не только не знает наука, но и философия принципиально не может допустить даже в качестве возможного, ибо это допущение делает невозможной самое философию - писал Ильенков в «Космологии духа» - Путь далее «вверх» исключен. Мыслящая материя мозга, формой движения которой является мышление, есть абсолютно высший и непереходимый предел поступательного развития» Русский философ Ильенков оказался заложником не только Платона, но и ветхозаветной теологии (при личном отрицании религий). «Мыслящий разум» лишь «дает начало процессу обратного возрождения умирающих миров в форму раскаленной туманности». «Гераклитов огонь» - вне «гераклитова логоса»…

Эвальд Васильевич Ильенков покончил с собой, перерезав себе горло сапожным ножом. «Кто смел себя убить, тайну обмана узнал. Дальше нет свободы» - строго по Кириллову из «Бесов»… В каком-то смысле судьба его (как и философия) противоположна судьбе Юрия Витальевича Мамлеева, ушедшего путем всея земли.

Две русские судьбы.

Возвращаясь к «русофобии». По сути то же самое - в зеркальном отражении «антисемитизма» Благодушные еврейские либералы готовы предоставить своим «юристам и экономистам» «воспитание» русских . Получается плоский и унылый (в отличии от Широпаева) русский либерал и русофоб Витя Ерофеев. А русские патриоты ратуют за «ассимиляцию» - коммунистическую или православную. Получаются или Кобзон, или Пастернак.

Друг друга отражают зеркала,

Взаимно искажая отраженья

(Г. Иванов)

А между тем…

Преподобный Серафим Саровский говорил Мотовилову, что есть только два народа исторической судьбы - Русские (Преподобный сказал «Славяне») и Евреи.

Поэтому…

И …


НО

Евреям в «линейной» истории оставлены хотя бы 144 тысячи девственников Апокалипсиса. Нам, русским , не оставлено даже этого. У нас «экспроприировали» наше Его же Царствию несть конца. Нам не оставлено ничего.

Но именно в этом и есть наше пред евреями (и уж тем более пред «положительными народами» ) преимущество.

Наша «мамлеевщина»

Видны какие-то мрачные сгустки тревожащей однозначности… Это безсмысленный хаос человеческой памяти, темный, как грозовая тяжелая туча, плывет мимо моей души… Теперь-то я могу сказать вам все. Здесь нечего искать разгадки мира или общения с Богом. Здесь все так же глухо заколочено, как и в земном мире. И та же странная иррациональная воля, только еще более оголенная, ведет вас к концу... Нет милых частностей, запаха цветов, плеска воды... Все обнажено и подчинено всеобщему. Я еще могу продолжать мой рассказ, но скоро наступит и мой черед... Так же как на земле постепенно распадается на части и растворяется в окружающем наш труп, так же и здесь распадается душа. Разваливается, как гниющий череп... Память, воображение, мышление, воля... Взятые по отдельности, они не представляют духовной жизни, так же как оторванные куски тела только напоминают о некогда жившем человеке... А нас уже нет... Хе-хе... Сейчас со стороны мне даже интересно наблюдать, как распадается человеческая душа... Как будто присутствуешь при конце света... А скоро наступит и моя гибель, ибо, разделенный, я потеряю себя... («Яма»)

Никаких иллюзий. Делай, что должен, и будь что будет.

Точнее, чего не будет.

То, что делает ( ?) шатун Федор Соннов, и то, что (не) делает - «философ» суть одно и то же.

Это убьет то.



http://evrazia.org/article/2755

По ходу

Никого не  хочу  называть.  Сами  знают.

Довольно  глупо, используя  мою старую  статью-воспоминание  под  названием  "Искушение  Тарковским",
изображать  астора  этих строк  чуть  ли  ни  хулителем  Мастера  :)
То  же самое    в  равной  степени  относится  и к  его  отцу.
Статья  была,  напротив,  написана  о любви.  К  фильмам, стихам, конечно.
А  то, что всякая  любовь  есть  искушение   и  "прелесть"  в  отношении прописных  истин  любого  толка -  так как же  иначе?
Равно  как  и то,  что  вопреки всему  "следует  следовать"  именно прописной  истине.  Не  страха  ради,  а  преодолевая  вот  это  самое , о  чем  Тютчев  сказал -  "о, наших мыслей  обольщение,  ты,  человеческое  Я"

Впрочем,  когда начинают лить  говно  ради  говна,  об  истине  (даже  и  тем  более  прописной)  уже  не  думают.

Бог  им  судья

(no subject)

Дугин  о  Мамлееве

ТЕМНА ВОДА


"Вы включаете в Schein все богатство мира

и вы отрицаете объективность Schein'а!"

В.И.Ленин (о Гегеле в "Философских тетрадях")

Юрий Витальевич Мамлеев не совсем писатель, назвать его произведения литературой не поворачивается язык. Но и не философ он. Где-то посередине, где художество плюет на стиль, а умозрение не ведает строгости. Но не вся ли русская литература такова? Всегда слишком умна для belle-lettre, но слишком растрепана для философского трактата... Все, что выпадает из этого определения - Набоков, например, - не особенно интересно, не особенно русское. В русском тексте должна быть, по определению, неряшливость (от полноты чувств и интуиций), сумбур, глубина, похохатывание, переходящее в слезливый припадок и особая прозорливость, сдобренная тоской. Концепция бросается в болтанку стихии и обретает особое анормальное бытие, гражданство, место в уникальной вселенной русской словесности. Конечно, не всякий туда попадает - в эту словесность, в мир нашего национального интеллекта. Мамлеев - вне всяких сомнений, литератор России.

1 Неизвестные монстры 60-х

Мамлеев в "Шатунах" сформулировал миф, от которого не свободен никто. Это жуткое в своей телесности проклятие, угаданного и какого-то далекого смысла, пробившегося к нам и понуждающего нас к чему-то, что мы никак не можем ухватить. Не образы, не слова и тем более не сюжет важны в "Шатунах". Там содержится некоторое присутствие, не тождественное ничему по отдельности. В романе зарыто $нечто#. Нечто нероманическое. Как будто держишь в руках не книгу, а пустое место, воронку, ехидную, черную, засасывающую в себя большие предметы. "Шатуны" - это тайное зерно 60-х. В нонконформистком подполье тоже была иерархия. Самый внешний фланг - либерально настроенные чиновники и интеллигенты, не порывающие с системой. Эти вообще мало интересны, кормились объедками и все больше по задам. Далее - политические антисоветчики (кстати, как левые, так и правые, как западники, так и славянофилы, не надо забывать; на каждого Сахарова был Шафаревич, а на каждого Буковского - Осипов) и художническая богема. Эти были вне социума, под надзором, но все же в промежуточном состоянии, читали плохой самиздат и урывали крохи от внутреннего круга. В центре же внутреннего круга, т.н. "шизодидов" восседал на своем Южинском сам Юрий Витальевич Мамлеев и еще несколько "высших неизвестных", "метафизические". О них то и написан роман "Шатуны". Реалистичное повествование с наивным желанием красоты стиля о том, что было для внутреннего круга будничным.

"Свиньи, когда видят меня, блюют", - говорит в одной из песен

Лотреамона его главный герой Мальдорор. Приблизительно такую же натуральную реакцию вызывал мамлеевский мир у неподготовленного внешнего круга. Говорят, в 60-е одна случайная затесавшаяся на чтения Мамлеева дамочка из "внешних" поступила в точности, как те свиньи. Ее кавалер, пошедший пятнами инженеришка, разозлившись, будто бы кричал Мамлееву: "Какой вы писатель?! Вы даже мне ботинки поцеловать не достойны..." "А вот и достоин," - ухмыльнулся Юрий Витальевич и полез под стол исполнить...

Если верить прекрасному русскому философу Сковороде, то "нужно везде видеть надвое", "всякая вещь двоится". За формой из праха проступает иная сторона. Если углубиться в эту иную сторону, сам мир праха, обычный, предстанет совсем в новом свете (или в новой тьме). "Шатуны" это развитие такого теургического реализма применительно к нашей духовной ситуации.

2 "Преступник" Мамлеев

Когда в декабре 1983 года меня привезли на Лубянку, отняв архивы Мамлеева, которые мне передал на хранение один "высший неизвестный" (так до сих пор и не вернули), задан был вопрос с угрозой - "а не стоит ли за литературой Мамлеева социального подтекста?" Тогда казалось, что очень косвенно, но стоял, поскольку жить в "Шатунах" и смотреть телевизор одновременно было практически невозможно. Какой-то глубинный приговор системе... да, просвечивал, но уж, конечно, поздний, рыхлый, косноязычный совдеп был слишком жалким объектом для разрушительного воздействия мамлеевщины. Надо было брать шире, подумать об основах современного мира, а может, и вообще всего человечества. Очень уже вселенской была страшная проблематика, обнаруженная "метафизическими"...

Сейчас "Шатуны" изданы отдельным изданием, открыто, причем уже повторно. Сам Мамлеев иногда показывается на телеэкране с кошечкой и мягко машет ручкой. Приехал из эмиграции, член Пенклуба, его теперь можно встретить чуть ли не с министром... А я бы на месте нынешних властей запретил бы все произведения этого писателя с еще большим основанием, чем были у застойных гэбэшников. Вы только почитайте, что там написано:

"Прижав парня к дереву, Федор пошуровал у него в животе ножом, как будто хотел найти и убить там еще что-то живое, но неизвестное. Потом положил убиенного на Божию травку и оттащил чуть в сторону, к полянке".

Это уже на первой странице, а дальше все идет по нарастающей. Если быть внимательным, то мы обнаружим здесь некоторые обертона, которые резко и наотмашь отличают мамлеевский текст от ставшей привычно "чернухи". У Мамлеева за видимым мракобесием явно проступает какая-то нагрузка, какой-то невероятно важный смысл, какая-то жуткая истинность... Вспоминается Савинков, писатель и террорист ("Конь бледный") или Жан Рэ, черный фантаст и реальный гробокопатель. Интересный питерский литератор Кушев, остроумно помешавшийся на Достоевском, доказал в своей брошюре "730 шагов", что Федор Михайлович сам убил старуху процентщицу. Точно так же совершенно ясно, что сам Мамлеев каким-то далеко не невинным образом причастен к тому, что описывает.

Но не в убийстве главное, хотя главный герой "Шатунов" именно убийца, Федор Соннов, причем Мамлеев поясняет, что мол, не простой он убийца, а $метафизический#.

3 Wanderer in Nichts

И снова к Сковороде, к его раздвоению вещей. Недаром его считают первым настоящим русским философом.

$Кого# ищет убить Федор?

Если есть $две# стороны у вещи, и если вторую сторону можно как-то схватить, значит, иное из отрицательной категории переходит в положительную. И наоборот, привычное, ординарное, становится сомнительным, недоказанным, проблематичным. Вот что гнетет всех пресонажей Мамлеева. Это ключ ко всякому "шатуну". Федор Соннов на практике воплощает глубинную мысль Сковороды самым прямым и бесхитростным образом: если жизнь души больше, чем жизнь тела, то миг убийства становится сугубо гносеологическим моментом, волшебной точкой, где иное проступает воочию, наглядно. Федор стремится использовать отходящую душу каждой новой жертвы своей как трамвай в потустороннее, как лифт, который унес бы его в мир более подлинный, чем безвоздушные тени земли. Это русский народ, беременный метафизическим бунтом, плотски и жадно жаждущий плеромы. Руша, он освобождает сокровенное нутро. Преступая, он жертвенно размазывает по горизонтали самого себя, чтобы проступила вертикаль. Страшный и громоздкий, мутный мыслями и неохватный локтями, несет он сквозь века тяжелую мучительную думу об Ином.

Убийца Федор, на самом деле, никого не убивает. Он силится мыслить, тянется осознать себя, шум русской своей крови, завороженной миссией, заколдованной пробуждением, обрученной с последней тайной. Федор свидетельствует о том, что не может в нем уместиться, что давит всех нас изнутри.

"Радость великую ты несешь людям, Федя", - вспомнил он сейчас, добредя до скамейки, слова Ипатьевны. В воздухе или в воображении носились образы убиенных; они становились его ангелами-хранителями." Действительно, "радость великую". Озарение нездешней свободой. Все остальные простонародные персонажи "Шатунов" - скопцы, идиоты, юродивые, сырая-земля Клавуня, самоед Петенька, русские тантристы Лида и Паша Фомичевы и т.д. - лишь антураж "метафизического убийцы", спектр не совсем радикального опыта, подпитанного, однако, верным импульсом. Особенно выразителен Петя, поедавший самого себя, вначале прыщи и ссадины, потом и свою кровь с мяском. Так втягивается существо внутрь себя, ко второй стороне вещей. Прагматичные индусы называет это "практикой черепахи". Это ближе всего к Федору, "путнику в ничто". Wanderer in Nichts.

4 Русская метафизическая элита

Федор - народ. Он понимает все конкретно. Мыслит руками, животом, телом. Есть в "Шатунах" и другой полюс - "метафизические". Интеллектуалы, подводящие под животворное народное мракобесие теоретическую основу. Здесь у Мамлеева образы более индивидуализированы, узнаваемы. Суперсолипсист Извицкий, влюбленный в свое я, как в телесную женщину, или еще более плотски. Узнаются явные черты одного гениального поэта и мистика. Извицкий - эстетический экстремист религии "я". Это специальная эзотерическая доктрина, согласно которой второй стороны вещей можно достичь бесконечно утончая свое субъектное начало. Ускользнуть по нити в зеркальный мир через самозабвенную любовь к себе. Оперативно магический нарциссизм, когда каменеет оригинал, но водное отражение обретает особую невыразимо наполненную жизнь. Бытие в подводных лесах.

Анна Барская - alter ego одной очень известной в Москве особы. Юрий Витальевич до своего неумного отъезда зарубеж (что забыл этот глубинно, до визга, русский писатель в скучнейшей Америке, никто не может сказать, тем более он сам) называл ее "духовной дочерью". Самая безумная и очаровательная женщина шизоидных 60-х. "Мать русской революции". Жена одного из лучших нонконформистских художников, - отравившегося такой лошадиной дозой наркотиков, от которой могли бы умереть все калифорнийские хиппи вместе взятые, - она пыталась донести "метафизическое" и до внешних кругов подполья. Лишенная Мамлеева в потерявшем тугой объем 60-х позднем Совдепе, Анна Барская лишь комментировала прошлое и пила с художничками. Часто перед ее квартирой в Филях на коврике лежал пьяненький Зверев. (Говорят, у него была бумага от какого-то министерства, подтверждающая, что он - национальное достояние и поэтому в вытрезвитель его забирать не нужно.)

Превратившийся в куро-трупа профессор Христофоров - мамлеевская сатира на тех "внешних", которые, заинтересовавшись "метафизическими", шарахались от их постановки вопроса. Проложив между русской метафизической реальностью и собой скверно понятые старые книжки, они зверели где-то между ужасом мысли и блаженным идиотизмом брежневского покоя. В перестройку такие стали главными авторитетами интеллигенции. Мамлеевский куро-труп - это "архитектор перестройки".

И наконец, главный герой - сам Анатолий Юрьевич Падов. Ясно, что здесь много автобиографических черт. Интеллектуальный двойник простонародного Федора. Русская метафизическая элита. Так же неистребима в нашей истории, как и вдохновенный странным духом народ наш. Углубленная в себя, часто неразличимая за щелкунами-проходимцами, лезущими на передний план, она существует из века в век - в тайных обществах, под сводами царских библиотек, в радикальных оппозиционных движениях, в центре заговоров, в какой-нибудь провинции, занесенной снегами, но чаще всего в Москве. Истинная аристократия. Живой прототип Извицкого как-то рассказывал мне, что наткнулся в Ленинской библиотеке на редчайший энигматический трактат алхимика Сандивогиуса "О соли" с пометками анонимного читателя XIX века (старая орфография): "Все в России дураки, один я - умный". И приписочка: "Читай трактат Сандивогиуса-сына, обретешь камень." Падов и есть такой "умный".

"Однажды, поздней осенью, когда ветер рвал и метал листья, образуя в простанстве провалы, около одинокого, пригородного шоссе, в канаве, лежал трезвый молодой мужчина в истерзанном костюме и тихонько выл. То был Анатолий Падов".

Он выл от ума, от предельной ясности грандиозной метафизической проблемы, данной русскому сознанию без всяких дополнительных инструментов, напрямую, жестоко и милосердно. "Бездна призывает бездну". - Эти слова Псалтыри служили девизом одного тайного алхимического ордена. Формула истинной мысли. Бездна неопределенности данного, видимого мира, раскатанная, непустая, давящая, поднимает в сознании страшный вопрос о второй стороне реальности. Вторая сторона - не уютная примитивная католическая схемка, где небо и ад, как раек, людишки подобны колесикам. Русский всеохватный масштаб, в нем бескрайняя Россия, тайная, страшная, родная, поглощает человека, растягивает его сознание до своих бесконечных границ, и все для того, чтобы поднять вопрос об Ином, об обратной стороне, еще более великой, более таинственной, более странной, нежели сама наша святая страна. Жизнь и смерть, "я" и больше, чем "я", глубина и бездонность, делающая глубину отмелью. Омут созерцания, восторг невнятного ослепления, тьма невместимой интуиции. Завоешь тут.

5 Девочка, читающая Мамлеева

Что бы ни произошло, как бы все ни повернулось, Мамлеев и его "Шатуны" - это нечто закрытое, не подлежащее профанации, предназначенное для немногих. Глядя на нынешнее ладненькое издание, с ностальгией вспоминаю ксерокопированные томики в зеленом ручном переплете без тиснения (чтобы было непонятно для спецслужб; наивная хитрость), всего экземляров 50, в которых Мамлеев читался в первые годы прошлого десятилетия. Хорошо бы, конечно, если непонятливые "внешние", купив Мамлеева случайно, по недоразумению, поступили как те свиньи у Лотреамона, которых я уже поминал. Боюсь, что теперь такой чистой реакции не дождемся. Приученный к внешне похожему - плоской и совершенно необоснованной чернухе, неоправданным и недостоверным американским ужасам, сводкам дурной криминальной хроники - циничный нынешний читатель, скорее всего, просто не обратит на "Шатунов" внимания. Обнаглевший, утративший позднесоветскую девственность, насмотревшийся триллеров и экранизаций Стивена Кинга, современный русский окончательно потерял последнюю деликатность, минимум которой необходим для того, чтобы испытать отвращение, шок, ужас...

Особенно нервируют постмодернисты, копирующие некоторые узнаваемые интимные мамлеевские мотивы, но разбавленные китчем, желанием поразить, тупой саморекламой, несдержанным арривизмом, полной глухотой к национальной стихии - как в ее "сонновском", так и в ее "падовском" аспекте. Понятно, что остановить гадов никак не получится. А хочется.

Хочется также, чтобы, как на картине гениального Пятницкого, нежный глаз девушки засветился странным сиянием над страницами самиздатовских "Шатунов". В тиши, в тайне, в глубоком и сладком, безумном, московском, страшном, надрывном, слезливом, русском подполье, где вечная зима плоти пестует райский сад истомленного метафизикой духа.

"Девочка, читающая Мамлеева". Так называлась картина Владимира Пятницкого. Смотреть на нее когда-то водили целые делегации метафизиков. Это казалось невероятным парадоксом. - Мамлеева - и читают! Книжка его. Мир перевернулся.

Теперь вот издали. Могут прочесть все, кто захотят. Мир не перевернулся.

Грустно, очень грустно от этого...

Да и не только от этого.

Моя беседа на "Царьград-ТВ"

ПРО  ГРИБЫ

"БОГА  НЕТ"  КАК  ИМЯ  БОЖИЕ

ВРЕМЯ,  ВЕЧНОСТЬ  И  ЦАРСТВО

ОБ  ОРИГЕНЕ

ЗАЧАТИЕ  И  СМЕРТЬ



( видео)


http://tsargrad.tv/opinion/vladimir-karpec-ateizm-kak-ontologicheskaja-pustota

http://tsargrad.tv/opinion/vladimir-karpec-zemnoe-carstvovanie-hrista-i-linejnoe-vremja-v-kontekste-vechnosti


__________________________________


К сожалению, во время беседы забыл, что впервые упоминание о "синеве в бороде" из стихотворения С,Есенина слышал от

В.Б.Микушевича. Приношу искреннее извинение Владимиру Борисовичу за то, что его не упомянул.