?

Log in

No account? Create an account
ВЛАДИМИР ИГОРЕВИЧ КАРПЕЦ
10 February 2016 @ 02:01 am
От авторов
Сценарий фильма «Третий Рим» был написан в ответ на предложение о создании публицистической документальной киноленты, посвященной истории Русской Православной Церкви. Это предложение поступило к нам осенью 1989 года –то  было время окончательного размежевания вражд овавших не на жизнь, а на смерть двух «мертвецов, воскресших для новых похорон», – либерально-перестроечного и национал-коммунистического лагерей. Тема будущего фильма требовала от его создателей четкого самоопределения в этом противостоянии. Вышло, однако, иначе, и «виной» тому была онтологическая реальность, «строившая» фильм помимо личной воли будущих «авторов». Фильм не только оказался «по ту сторону правого и левого», но и вообще лишенным того все-таки присутствующего в сценарии «публицистического пафоса», который был еще понятен так называемой «общественности», помогавшей в «проталкивании» замысла.
Сценарий был написан достаточно быстро – в декабре 1989 года. Создание же фильма затянулось почти на два года – до октября 1991-го. В результате от сценария сохранилась лишь структура содержательно значимых эпизодов: Псковский вокзал, Спасо-Елеазарово, Новый Иерусалим, Петроград (Санкт-Петербург, Ленинград), Коломенское, «советская постистория», Дивеево, Москва.
Из фильма выпали откровенно публицистические эпизоды «Пушкинская площадь» и «Ленинградский митинг», которые оказались отторгнуты поэтикой картины, ее кинематографической тканью (сценарий опубликован: см. ж. «Литературная учеба». 1994. Кн. 3).
Вообще так случилось, что не мы создавали «Третий Рим», а он создавал, строил нас; сам властно диктовал, что и как делать. Мы были не авторами, но соработниками по раскрытию тайны русской постистории1. Это проявлялось во всем – от присутствия или отсутствия документального материала до погоды на съемках. В итоге фильм обернулся неожиданностью для нас самих: не зритель смотрит «Третий Рим» на экране, а, напротив, кинематограф оказался в данном случае тем «онтологическим окном», сквозь которое на зрителя смотрит Высшая Реальность. В этом радикальное отличие картины от подавляющего большинства современных фильмов «на церковную тему», авторы которых с недавних пор стали именовать себя «православными кинематографистами». (Мы, разумеется, не собираемся отрицать право на существование этих фильмов как части учебного и научно-популярного кино, а также достоинства многих из них в своем роде и жанре.)
Особо хотелось бы упомянуть замечательную работу оператора Григория Ларина с его даром «послушания слышанному», умением понять кажущееся несовершенство – плана, звука, даже пленки – как некую тайную волю «свыше зрящих».
Нам, разумеется, трудно давать здесь какую-то самооценку, но, видимо, ни сценарий, ни фильм все-таки не оказались самодостаточными. Совпадая структурно, архитектонически, они весьма сильно отличаются по своим «внутренним идеям», деспотически диктующим каждому из них свою поэтику и способ восприятия. В целом же фильм и сценарий образуют некое взаимопроникающее условное «двуединство» независимых друг от друга произведений.
Некоторые эпизоды фильма сегодня, видимо, выглядели бы иначе и по некоторым иным основаниям. В частности, В. Карпец, ставший еще в конце 90-х годов прихожанином единоверческого (старообрядного внутри РПЦ МП) храма, несколько иначе рассматривает сегодня историю раскола XVII века и Патриарха Никона. Но мы всё же решили ничего не менять, не прятать и не перемонтировать: «Еже запечатлевахом…»

1994; январь-февраль 2016

Владимир Карпец, Григорий Николаев
1 См. статью Г. Николаева «Монархия sub sресiе еsсhаtоlоgiaе» // «Град Китеж», № 5
(10), 1992: «Если вслед за К. Н. Леонтьевым считать Самодержавие живой душой России, то 2 марта 1917 г. – это дата смерти русского государственного организма, конца русской истории. Тайный смысл “Русской постистории” – Россия лежит в гробу и чает воскресения».



 
 
ВЛАДИМИР ИГОРЕВИЧ КАРПЕЦ
30 October 2015 @ 11:27 am
Никого не  хочу  называть.  Сами  знают.

Довольно  глупо, используя  мою старую  статью-воспоминание  под  названием  "Искушение  Тарковским",
изображать  астора  этих строк  чуть  ли  ни  хулителем  Мастера  :)
То  же самое    в  равной  степени  относится  и к  его  отцу.
Статья  была,  напротив,  написана  о любви.  К  фильмам, стихам, конечно.
А  то, что всякая  любовь  есть  искушение   и  "прелесть"  в  отношении прописных  истин  любого  толка -  так как же  иначе?
Равно  как  и то,  что  вопреки всему  "следует  следовать"  именно прописной  истине.  Не  страха  ради,  а  преодолевая  вот  это  самое , о  чем  Тютчев  сказал -  "о, наших мыслей  обольщение,  ты,  человеческое  Я"

Впрочем,  когда начинают лить  говно  ради  говна,  об  истине  (даже  и  тем  более  прописной)  уже  не  думают.

Бог  им  судья
 
 
 
ВЛАДИМИР ИГОРЕВИЧ КАРПЕЦ
29 December 2011 @ 03:07 pm



25  ЛЕТ  СО  ДНЯ  ГИБЕЛИ  АНДРЕЯ  АРСЕНЬЕВИЧА  ТАРКОВСКОГО 


                                                       

 

Тарковский все-таки пригласил Вёрстина на предварительный закрытый показ своего нового фильма, и Вёрстин – тоже все-таки – приглашение принял и пошел. Фильм ему не понравился. Впрочем, Глеб Игоревич и раньше считал, что после «Зеркала», где сказано всё, следует умолкнуть. Уйти на советскую службу в министерство, или в монастырь, или школьным учителем, или в армию, или умереть, или спиться – всё, что угодно, но только более не снимать кино. Ведь и повод к уходу появился, когда маэстро не на шутку влюбился в ленинградскую учительницу Дашу и уже готов был все бросить и с нею вместе куда-то исчезнуть, и только после бурной сцены, устроенной  Ларисой Павловной, выбросил уже купленные им обручальные кольца в Москву-реку и вновь отправился снимать… Тем не менее, изобразительный ряд в новом фильме был, как всегда у Андрея Арсеньевича, блистательным, звуковое пространство организовано именно таким образом, каким этого всегда добивался Глеб Игоревич, – Тарковский словно угадывал его мысли, вплоть до привлечения к работе явно списывавшего у Штокхаузена Эдуарда Артемьева – огромные, в человеческий рост, и больные, похожие на смертельный румянец, травы пробирали до дрожи, но – если бы все это шло только под фонограмму, а еще лучше – Артемьев все-таки не Штокхаузен! – вообще без фонограммы, в полной тишине, то фильм считать можно было бы победой. Но все было в конечном счете не так. Ибо герои говорили пошлости. Обыкновенную гуманитарную чушь о порочности тирании и о любви к человеку, которую можно часами слушать в речах делегатов на конференциях ООН или ЮНЕСКО. Впрочем, столь же тошнотворным было и первоначальное название сценария – «Машина желаний». Все хорошо знали, что фильм снимался несколько лет, что по странному стечению обстоятельств пленка первого варианта картины погибла, и Тарковский сумел добиться пересъемки, получив деньги на две серии, сменив замысел, а заодно и оператора, ранее снявшего «Зеркало» (это последнее тоже для Вёрстина было явно «не в плюс»), а еще и… много чего еще. Авторами сценария были два знаменитых брата-фантаста, до неприличия популярные на московских кухнях и бывших символами, так сказать, легального несогласия с «линией партии и правительства», литераторы, которых, впрочем, серьезные и радикальные инако-действительно-мыслящие за своих тоже не считали. У Глеба Игоревича эти братья-разбойники ничего, кроме отвращения и презрения, вообще не вызывали, и вообще он как бы в алаверды обвинением его Тарковским в «конформизме» считал обращение Андрея Арсеньевича к подобного рода литературе, как, впрочем, хотя и в меньшей степени, более ранний «Солярис», еще большим, причем, гораздо худшим, соглашательством с системой не нашей, внутренней (в этом как раз нет ничего плохого, ибо это историческая Россия!), а с системой мировой, охватывающей своими клешнями далеко не только и не столько Советский Союз, Россию, сколько вообще весь род человеческий – само человеческое как таковое. К какой стране, к какому народу принадлежали герои тарковской фантастики? Нет, нет, это не «Зеркало», не «Иваново детство» и даже не сами по себе очень спорные с исторической точки зрения «Страсти по Андрею». Совсем другое. Действие и «Соляриса», и нового фильма разворачивается в каком-то всемирном государстве, которое в свое время в романе «Мы» блестяще описал Евгений Замятин, но пребывают они в нем не как замятинские нумера, а как обитатели московских кухонь с их честолюбиями и страстями. Тошноватенько… И все же, все же…
Поразительные глаза дочери главного героя, которую звали «Мартышкой», смотрящие в зал – а, самое главное, на других героев фильма, Писателя и Профессора, и говорившие им – и всем… Что говорившие? Девочка читала Тютчева, никакого отношения к содержанию фильма не имевшего, – «Люблю глаза твои, мой друг…» – из последнего и самого страшного цикла поэта, посвященного Елене Денисьевой (Вёрстин неоднократно обращал внимание на строгую параллельность развития любовной страсти у Императора Александра Второго к Екатерине Долгоруковой и у Федора Ивановича Тютчева, прежде дважды женатого на германских аристократках, к Елене Денисьевой - Елене от Диониса, если буквально, факелу от вина, огню крови, огнерудной – тоже выпускнице Смольного),  – стихи про «угрюмый, тусклый огнь желанья» – девочка десяти лет! Конечно же, это уже не братья-штукатуры Борис и Аркадий, конечно, нет, и вот это уже действительно серьезно и важно. И глаза эти говорили совсем не о «тусклом огне желанья», вполне здесь, у Тарковского как бы случайном, нет, в них легко читалось обращенное к  «Профессору» и «Писателю» вы все обречены, вы все здесь обречены, и это последнее летело не только к интеллигентным пошлякам-героям, но уже в зал, ко всем, кто здесь. К стране.
«Он, конечно же, рано или поздно уедет», – мелькнуло в голове Глеба.
Но у Мартышки к тому же был еще и дар напрасный, дар случайный – от взгляда ее стоявший на столе стакан медленно поехал к краю стола, а потом упал на пол и покатился. Глеб Вёрстин слышал, что у Тарковских дома последнее время частенько собираются и вертят предметы, как в прошлом веке, и это совпадает с новым увлечением маэстро – медитацией и Лаоцзы – но дело здесь и сейчас, конечно, было тоже не в этом. Совсем не в этом.
Вёрстин, когда все закончилось, подошел к Андрею Арсеньевичу, поздравил его, они даже обнялись, что, конечно, было тут же замечено и даже многажды сфотографировано западными корреспондентами – хотя ни в ближайшие дни, ни позже, ни вообще ни одной фотографии ни в одной западной газете не появилось (как не появилось и позже ни в одной биографии Великого Маэстро) – но на банкет не остался, сразу же ушел, и вместе с ним вышел на улицу его старый знакомый по Высшим режиссерским курсам, впрочем, с кино быстро расставшийся. Дьякон отец Георгий – так звали вёрстинского спутника, происходившего из семьи московских литературоведов, крещенного не кем иным, как отцом Аркадием Ламером, но очень быстро с ним разошедшегося, даже, можно сказать, порвавшего, почти с шумом и грохотом из-за того, что отец Аркадий, как было жестко ему сказано крестником, «путает веру с политикой и Новый Израиль с Ветхим», а затем быстро рукоположенного в дьяконы, но брошенного молодой женой по никому, кроме ей самой, а, может быть, даже и ей самой не известной причине и затем по собственной просьбе выведенного за штат и работавшего в издательском отделе Московской Патриархии, – говорил громко и даже жестикулируя, что фильм, напротив, гениален именно потому, что в нем впервые ясно и четко сказано: «Да, вы все обречены».
Дело в том, что отец Георгий, разойдясь с отцом Аркадием Ламером, в то же врмя не встал рядом и с теми, кто уповал на Россию как на Третий Рим и, подобно отцу Димитрию Дудко, у которого он тоже бывал, чаял «увидеть на троне Русского Царя», как тот писал в издававшихся на Западе стихах. Нет, считал отец Георгий, даже если отбросить главную в христианстве идею Царства не от мiра сего и принять исторический путь Церкви в союзе с Империей, или Василией, по-древнему, теперь уже все кончено. Быть может, Россия даже и в ее советской форме все еще сохраняется как держай ныне, катехон, последняя преграда – тут он ссылался опять-таки на Тарковского, на пограничников из «Зеркала» и даже на заику-военрука оттуда же – но все это так зыбко, непрочно, нет, нет, все обречено… Коммунисты, конечно же, уничтожили Россию, пусть не идеальное – идеального на земле не бывает – но все же православное государство. А поэтому спасаяй да спасет свою душу – это одно нам осталось, – говорил отец Георгий. Исполнять свое малое дело, стараться не грешить и заботиться о своих близких – сам он жил теперь со стариками-родителями и, сколько мог, посвящал им все свое свободное время – и это все. А читать… Все в прошлом, как и у него самого увлечение кино, – читать будем теперь только Иоанна Златоуста, Василия Великого и Игнатия Брянчанинова. За софиологию Вёрстина отец Георгий ругал постоянно, почти пилил – долго и нудно – так, по крайней мере, говорил ему сам Глеб Игоревич. «София – это сам Христос. И всё. Никаких мечтаний. Умышленно повторяю вам, Глеб Игоревич, сказанное Царем-Мучеником Николаем Вторым при коронации о мечтаниях либералов. Подумайте об этом». И сам, сколько мог, старался более не мечтать… Но на этот раз Тарковский отца Георгия опять всколыхнул:
– Он сказал этим фильмом именно то, о чем я все время думаю. Более никаких пограничников. Все кончено. Знаете, Глеб Игоревич, что это такое – падающий со стола от взгляда Мартышки стакан? Это падающие империи. Падающие от одного взгляда Божия.
– Значит, Бог – Мартышка? Вы ли это, отец Георгий? Обезьяна – у гностиков. Это мне простительно… – улыбнулся .
– Обезьяна, обезьяна… – задумался отец Георгий. – О, без изъяна! – воскликнул, уже сам смеясь.
– О, бес она… – отпарировал Глеб Игоревич. – Как бы то ни было, каждый должен делать то, что должен. Умирать собрался, а рожь сей. Даже если вы правы.
– Нет, все это уже совсем не важно. Наступает время Херувимской, – сказал отец Георгий, а поэтому всякое житейское отложим попечение.
– Всякую житейскую отвержем печаль – так у старообрядцев, – ответил Вёрстин, – и это будет правильнее.
– И при этом вы со своей любовью к старообрядчеству тут же закурили, Глеб Игоревич, – неожиданно засмеялся отец Георгий, видя, как Вёрстин тянется за неизменным «Дымком». – Впрочем, и меня угостите. Грешен. Но я хоть не старообрядствую.
«Надо было что-то главное убить в себе, – думал на следующий день Вёрстин. – Раньше у него, как ни у кого другого, были живой лес, поле, река, дождь, вороненок, особенно дождь, – а здесь все это выжжено. Да, трава осталась, вода осталась, какие-то деревца торчат между рельсами, между поваленными железяками, но не лучше ли было бы вообще снимать все это в пустыне? Говорят, ездили они вроде бы на выбор натуры куда-то в Среднюю Азию, вот и надо было… Нет, даже не это. Другая пустыня. К югу от Средиземноморья. Та, по которой странствовал Авраам. Пустыня, где нет ничего, кроме Того, Кто, как бы сбрасывая взором стакан со стола, приговаривает народы к смерти. А когда Он отходит, остается лишь то, из-за чего древние подвижники прокляли плоть с ея страстьми и похотьми – до самоизувечивания, до самозамора, до самооскопления – тот самый, угрюмый, тусклый огнь желанья. 


http://www.karpets.ru/node/123/




За помощь в работе над главами, посвященными А.А.Тарковскому, благодарю   geo_apocalyptik



 
 
ВЛАДИМИР ИГОРЕВИЧ КАРПЕЦ
26 December 2007 @ 07:32 pm
Умер Григорий Климов. Покой, Господи, душу его. О трудах его писать сейчас не буду - это много и долго. Расскажу только об одной истории. В начале 90-х, когда у меня,как мне казалось, пошли дела в кино, я написал сценарий и уже готовился снимать ( даже начал переговоры о деньгах ) . Назывался "Морок" ( потом некоторые эпизоды вошли в "Повесть о повести" - опубликованную. Но этот нет ). Одного из героев звали Григорий Петрович Климов ( в повести он стал "дежурным товарищем ). Один из последних эпизодов фильма. Парад на Красной площади. На трибуне Мавзолея ( без слова"Ленин") - Климов. Войска отдают ему честь. Затем ликующая толпа с цветами. Роль Климова согласился играть Владимир Борисович Микушевич. Мы только думали - брить ему бороду или нет. Климов по определению должен быть безбород. Фильм, разумеется, не сняли - грянул Гайдар. А может быть, так было и надо...